СОЛОВЕЦКИЕ ОСТРОВА

Все тот же двор… Конвой… Вокзал… Но все не то… Я сам не тот…

Что ж изменилось?

Все. И отношение к людям… И к себе, и к фактам и к судьбе… Все новое…

{154} Я как то мягче, чище стал. И люди будто изменились. На путь Христа я твердо встал и не сойду… Ему я покорюсь…

Не выдержишь! Ведь ты же сдал… Ведь нет уж сил…

Ведь ты на каторгу идешь. Нужна борьба… Не выдержишь!.. Мне разум говорил.

Но я спокоен был. Я силу чувствовал и знал: — Пока я с Ним и Он со мной, — я победитель.

Дверь вагона раскрылась и в коридор послышался топот ног нескольких человек…

Что то вносили… В дверях замялись… Шла руготня…

"Да ну, … Нечего там канителиться!.. Вали ее на пол!..

Что то тяжелое, мягкое, шлепнулось об пол и потом стукнулось.

"Берись за веревки!.. Тащи"!.. Опять послышался голос.

И опять топот ног…

Я подвинулся к решетке и увидел: По узкому коридору, выставив вперед руку, боком, маленькими шажками шел конвоир. На правой руке у него была намотана веревка, и он тащил за собой беспамятную, в разорванном на груди платье, связанную по рукам и ногам женщину.

В моем вагоне их было восемь.

При вывозе из тюрьмы, эта не давалась взять… Тогда ее избили, связали и, несмотря на сильный мороз, так, как она была, в одном платье, положили на сани и привезли. По дороге она потеряла сознание.

Другая, во время пути, рассказала нам свою историю:

Она крестьянка. Вдова. У нее был грудной ребенок. За недостатком хлеба, вместе с ребенком она ушла из деревни и нанялась уборщицей в школу. Заведующий школой был коммунист. Вскоре же после ее поступления, он начал к ней приставать. На связь она не пошла, и он ей отомстил. — Ее обвинили в контрабанде, арестовали, долго держали в тюрьме и около года тому назад сослали в Соловки. Не желая расставаться с ребенком, она взяла его с собой. Детей там держать не разрешается, и с обратным этапом, ее отправили в Псков, уверив, что дело там пересмотрят, и ее может быть оправдают. В Пскове ее вызвали как бы на допрос. Ничего не подозревая, она, передав ребенка своей товарке по камере, {155} пошла к следователю. Он задал ей какие то вопросы и быстро отпустил в камеру. Ребенка своего она больше не видела. И вот теперь, ее уже второй раз везут в Соловки.

Она просила ей помочь. Я передаю ее просьбу.

Везли нас скоро. Наши вагоны были прицеплены к пассажирскому поезду. Через три дня утром мы прибыли в гор. Кемь.

Здесь нас должны были передать на ветку и отвезти за 12 верст на Попов Остров, соединенный с материком дамбой и железнодорожным мостом. Это был один из островов Соловецкого лагеря особого назначения. Наша каторга.

Часа в два дня, дверь в вагон шумно растворилась и в него, в полушубках, валенках, с револьверами на боку, ввалились два каких то типа. От обои пахло спиртом. За панибрата поздоровавшись с начальником конвоя, один из них сейчас же обратился к нему с вопросом:

"Ну как? Баб привез?.. Показывай!" И они вместе подошли к отдалению женщин.

Среди них была видная блондинка: Ея мужа расстреляли, а ее сослали на 10 лет. Дорогой она держала себя скромно, плакала и видимо была очень удручена.

"Ну-ка ты! Повернись"! Обратился к ней один из типов. Блондинка продолжала сидеть спиной к решетке.

"Тебе говорят…" Повторил он.

— "Всю дорогу морду воротит". Сказал начальник конвоя.

"Ну ничего, пооботрется. А недурна!" Мотнув головой проговорил он и пошел по вагону.

"Ты за что? Ты за что?" Спрашивал он идя по коридору. "Вы за что"? спросил он одного из ехавших со мной офицеров, остановившись у нашего отделения.

"По 61-ой статье… За контрреволюцию", ответил тот. "А, значит по одному делу. Приятно… На сколько?"

— "На три года".

"Мало!.. Я тоже был на три, два отсидел, еще три прибавили. Итого четыре. Ну до свидания." Прибавил он и, хлопнув дверью, в сопровождении другого типа, вышел из вагона.

"Это ваш будущий командир полка и заведующий {156} карцерами" сказал нам, указывая по их направлению один из конвоиров. "Поехали ловить шпиона… Сегодня бежал из лагеря. Тоже бывший офицер"… Прибавил он.

Я ничего не понимал. Бывший офицер! Он же командир полка! Он же арестованный. Ловит беглецов. С Соловков можно бежать. Почему он сам не бежит? Трудно было на мой взгляд совместить это, и понял я это только на Соловках.

На Поповом острове, было только три "административных лица" из центра. Начальник лагеря Кирилловский и его два помощника: один по административной, другой по хозяйственной части. Все остальные места занимались арестованными же.

Тонко и умно построили большевики Соловецкую каторгу… Да собственно и всю Pocсию.

Лишив людей самого необходимого, то есть пищи и крова, они же дали им и выход. Хочешь жить, то есть вместо полагающихся тебе 8-ми вершков нару иметь отдельную нару и получать за счет других лучшую пищу, становись начальником. Дави и без того несчастных людей, делайся мерзавцем, доноси на своего же брата, выгоняй его голого на работу… Не будешь давить, будут давить тебя. Ты не получишь 3-х лишних вершков койки, лишнего куска рыбы и сдохнешь с голоду.

И люди идут на компромисс. Да и удержаться трудно, ведь вопрос идет о жизни и смерти..

То же делается и во всей России, но на Соловках это наиболее резко выявлено.

Одним из таких поддавшихся людей и был наш будущий командир полка, знаменитый Ванька Т-ве, теперь покойник. Его расстреляли. Он бывший офицер. За участие в белых войсках попал на Соловки. Есть было нечего, он подался и дошел до должности командира полка. Но я никак не могу сказать, что это был совершенно отрицательный тип. Он хотел жить, делал свою "карьеру", но никогда не давил своего брата — "контрреволюционера" т. е. арестантов отбывающих наказание по контрреволюционным статьям. Его расстрел еще раз подтверждает, что для того, чтобы служить Советской власти нужно изгадиться до конца. Он не дошел до этого конца и, как непригодный для Советской власти элемент, был уничтожен.

{157} На Севере смеркается рано…

Часа в 4 дня нас выгрузили из вагона. Как всегда, долго возились выстраивая и пересчитывая. Окружили конвоем и повели…

Идти пришлось недалеко, всего версты полторы. Издалека я увидел высокий забор… Вышки часовых… И громадные ворота.

Над ними надпись — "У. С. Л. О. Н." — "Управление Соловецких лагерей особого назначения". "Кемский распределительный пункт".

Подошли… Все, даже уголовники, всегда наружно бодрящиеся и веселые, как то приутихли. Жизнь кончается.

Впереди знаменитая Соловецкая каторга… Раскроются ворота. Впустят… И навсегда…

Неужели навсегда? Подумал я.

Нет. Ведь только на три года.

Да не на три, а на всю жизнь. Выхода нет…

Начальник конвоя постучал в дверь, часовой открыл окошечко, посмотрел и сильно дернул за веревку колокола. Гулко, на морозном воздухе раздался звон.

Вышел караульный начальник. Ворота раскрылись… Мы вошли… Они закрылись…

И я на каторге.

"Попов остров" — небольшой островок, кажется, километра три в длину и два в ширину, принадлежит к группе Соловецких островов. С материком он связан дамбой и железнодорожным мостом.

Прежде он служил передаточным пунктом для богомольцев и монахов, едущих на главные Соловецкие острова, находящиеся от него в 60-ти километрах. Теперь это один из самых тяжелых пунктов Соловецкой каторги.

На юго-западном его берегу расположен лагерь Соловецкой каторги. С трех сторон этот кусок сплошного камня, в пол километра в длину и в одну треть ширины омывается морем. Здесь нет ни одного дерева, кое где он покрыт землей, все остальное гранит. Со стороны моря он окружен переплетенной колючей проволокой. От суши отделен высоким забором. За проволокой и забором — вышки для часовых.

В длину, от ворот, к юго-западному его концу, идет {158} "линейка", то есть на камне настланы доски. Здесь в летнее время, а иногда и зимой — за наказание, происходит поверка.

Справа и слева от нее расположены большие бараки. У ворот — караульное помещение, канцелярия, барак чекистов и барак женщин. В ширину идут мастерские, электрическая станция, кухня, баня, лазарет, политический барак, цейхгауз и карцера.

Кто строил этот уголок, я не знаю. Говорят, что начат он при постройке Мурманской железной дороги, продолжен при пребывании на Севере англичан и кончен большевиками. Причем каждый внес свое: инженеры — плохие бараки, англичане — электрическую станцию, большевики — карцера. Что последнее произведение принадлежит им — это мне известно достоверно.

Нас вывели на линейку…

Остановили и начался прием… С палками в руках, в самой разнообразной одежде, с малиновым цветом на шапке или на петлицах, со всех сторон из всех бараков бежали к нам чекисты… Это была Соловецкая аристократия — войска внутренней охраны — бывшие сотрудники Г. П. У. Наше будущее начальство.

Начался "парад"…

Я был на войне. Слышал команды там, где он имеют действительное значение, где командой нужно вести человека на смерть и поэтому часто в нее вливается и злоба, и ярость, и самая нецензурная ругань, но я никогда не мог представить, чтобы команду нужно было так изгадить и исковеркать, как это сделали чекисты.

Нас было всего около ста человек, и над этими ста голодными, истощенными и замороженным людьми, измывались 25 человек. Это был какой то сплошной никому ненужный рев. Они изощрялись один перед другим, но чего они хотели от нас, ни они не мы не понимали. Мне кажется это были просто люди уже перешедшие в стадию зверя, которому нужно порычать…

Вдруг сразу несколько человек, приложив руки к шапкам, пародируя старое офицерство, вытянулись и заорали исступленным голосом:

"Смирно! Товарищи командиры!..

{159} — Шел помощник командира полка.

Бывший чекист, бывший проворовавшийся начальник конвойного дивизиона Соловецкого же лагеря. Теперь тоже арестант.

"Ты что? Ты где? Как ты стоишь? Переплетая каждую фразу руганью заревел он на одного из арестантов.

"Помни, что ты в лагере особого назначения", кричал он, ударяя на словах "особого назначения".

"В карцер его"! и опять ругань.

"И вот этого, еще и этого, пусть помнят, сукины дети, что они на Со-лов-ках"! растянул он последнее слово.

Моментально куча его сподвижников кинулась исполнять его приказание.

Нас отвели в барак… У меня с собой не было ни одной вещи, но один из арестантов попросил меня взять его узел, с ним я пошел на обыск.

"Деньги есть?"

— "Нет".

"Врешь! Если найду карцера попробуешь. По глазам вижу, что есть…" Во мне шла борьба… Я молчал…

Кончился обыск. Началось распределение по ротам, я попал в 7-ую.

Для того, чтобы увеличить ответственность за проступки, в Соловках введен воинский устав. — Разделение на роты, взводы и т. д. Все это устроено безалаберно, структура непонятна, но в общем помогает цели, преследуемой большевиками, — помогает давить человека. Конечно этого можно было достигнуть и иначе, но ведь они очень любят вводить все в рамку законности.

Привели меня в роту перед началом вечерней поверки.

Большой барак, шагов 100 в длину и 20 в ширину. Несмотря на мороз, дверь открыта, и несмотря на открытую дверь, ужасающий воздух… Внизу мороз, наверху нечем дышать. Испарения немытого тела, запах трески, одежды, табаку, сырости — все смешалось в густой туман, сквозь который еле мерцали две 10-тисвечевые электрические лампочки.

Все арестанты были дома… Нары в 4 ряда, идущие в длину барака, были сплошь завалены лежащими и сидящими на них людьми… Изможденные, усталые лица… Под {160} лампочками грудой стоят голые тела с бельем и одеждой в руках — бьют вшей.

На одном конце барака — загородка. Там "аристократия" — командный состав". На другом у окна, — столик, лучшее место и тоже "аристократия", но денежная..

Барак во многих местах в щелях заткнут тряпками

Вот где придется жить…

Подошли арестанты… Разговор сразу перешел почти на единственную интересовавшую тогда всех тему. — Что слышно в Петроград об изменении Уголовного кодекса? Я ответил, что я из одиночки и ничего не знаю. Это была одна из тех очередных надежд, которыми должен жить заключенный. Раньше бывали амнистии, разные досрочные освобождения и т. п. В тот момент Соловки жили надеждой на изменение Уголовного кодекса и скидку по новому кодексу двух третей со срока наказания.

Вера в это была колоссальна. Только об этом и говорили, и эту надежду поддерживало начальство. Ему это было выгодно. Есть предел человеческому терпению. И у арестанта оно может лопнуть. Чтобы этого не произошло, начальство решило — пусть верят, нам легче их держать.

Прозвонил колокол…

И сравнительная, усталая тишина барака нарушилась тем же диким ревом, который я слышал при нашем приеме.

На середину барака вышел командир роты.

"На поверку становись!.." Заорал он исступленным голосом.

Нехотя слезали с нар усталые люди… Крик и наказание действуют на человека до известного предала… Видно здесь люди привыкли ко всему.

"Ну что ж, вас там просить что ли? Выгоню на мороз, продержу там, будете становиться".

Люди становились, но неумело и неохотно. Много было, не знавших строя.

"А тебя что Калинка отдельно просить"? Обратился он к старичку, маявшемуся на месте и не знавшему что ему делать. "Ты гроб себе сделал? Нет? Так делай!.. Я тебя туда {161} вгоню", продолжал он издеваться над старичком. Но тот видимо дошел до предела и не выдержал. — "Стыдно вам, товарищ командир, глумиться над старостью". Взволнованным, но внятным голосом произнес он.

"Ты! отвечать еще! Дежурный! В карцер его!.. С поддувалами… Нет погоди, я его после поверки сам отведу".

В бараке наступила тишина. Мерзость сцены шокировала людей уже видавших виды.

Около часу мы стояли и ждали…

Наконец пришла "поверка". Дверь резко открылась и в барак полным ходом влетело звеня… шпорами, сразу несколько человек чекистов… Причем тут шпоры, подумал я?

К дежурному по пункту подскочил дежурный по роте с рапортом… Все это так не шло ни к их полуштатским костюмам, ни ко всей обстановке с полуголыми людьми, и было так глупо, что казалось каким то фарсом, если бы это не было трагично… Ведь от всей этой кучки людей, совершенно произвольно, вне всякого закона, зависела жизнь каждого из нас…

Дежурный по пункту просчитал ряды и "поверка", опять гремя шпорами и шашками, вышла из барака…

"Калинка сюда… Да не одевайся… Все равно голым раздену и поддувала открою!.." Опять заревел командир роты.

Я видел как старичок подошел к нему, как он его взял за шею, и толкнул с крыльца так, что тот упал на первых же ступенях.

Командир роты был известный на все Соловки своими зверствами Основа. На Поповом острове были устроены особые карцера, построенные из досок и никогда не отапливаемые. Чтобы арестованному в них было еще холоднее, там открывали окно, а чтобы довести наказание до предела, его раздевали догола. Повел же старичка Основа сам, чтобы приведя в карцер, его еще избить.

Свободного места, то есть тех 8-ми вершков, которые мне полагались, на нарах не было, и я расположился на ночь на узком, единственном в бараке столе.

Барак спал…

Переплетаясь телами, задыхаясь от духоты и вони, люди лежали на своих 8-ми вершках.

{162} То и дело в бараке раздавались стоны и крик… Бред во сне и наяву…

Измученный трудом, морозом и недоеданием человек получал свой законный отдых.

Вот он "милосердный режим", подумал я.

Не надо злобствовать… Сейчас же ловил я себя на мысли.

Но как же? Ведь я не могу не видеть этой обстановки…

Нужно встать выше этого… Терпеть и искать счастья в любви к людям…

Картины дня переплетались в моей голове с моими намерениями… Трудно было их совместить. Но в эту ночь я твердо решил не сходить с выстраданного мною пути.

Бог меня на него поставил. Он и выведет.

Но я не выдержу…

Тогда нужно идти на компромисс — встать на место Основы и ему подобных….Сделаться мерзавцем и давить людей…

Нет, этого я сделать не могу… Сразу и навсегда решил я.

Тогда сказать и продолжать говорить правду… То есть иначе говоря кончить самоубийством…

Но имею ли я право идти на верную смерть, да к хватит ли у меня сил, чтобы умереть такой медленной и мучительной смертью…

Я подумал. И понял… Исповедывать правду имеет право каждый, и это не самоубийство, а высший подвит. Жизни мне не жаль, но сил на это у меня не хватит.

Где же выход? Как себя держать, вести, как жить?

Так, как этого хочет Бог… По совести… Подчиняться, страдать и терпеть…

Но ведь это же полумеры… Возможны ли они здесь?… Не выдержу прорвет меня…

День на Поповом острое начинался рано… Летом в 5, зимой в 6 часов утра звонил колокол… Нехотя, через силу вставали люди… Но отдельные фигуры, большей частью постарше, вскакивали и бежали за кипятком. Пресную воду на Попов остров привозили по железной дороге из Кеми. Кипяток получался один раз в день утром, да и то его обыкновенно не хватало. Заменить его кроме снега было нечем. Днем после мороза, хотелось согреться и чтобы получить кипяток, приходилось на кухне покупать его за {163} продукты или просто за деньги. Умывалки не было. Зимой умывались просто снегом.

На рассвете шла поверка. Выстраивались на нее за полчаса, а то и за час. Командиры, помощники, дежурные, дневальные, взводные, отделенные…

Все это ревело, кричало и ругалось… после поверки читался наряд на работы.

Весь барак был в расходе: Пилка дров, укладка дров… Сколка льда, заготовка льда… Наряд на "лесопилку", "на водокачку", на погрузку и разгрузку и т. п.

Снова колокол… И раздетых, голодных, неотдохнувших каторжан строем ведут к комендатуре на разбивку.

Нарядчик вызывает партии, конвой окружает и выводит. Начинается работа.

Открытое море… Мороз градусов 12-ть… Ветер подымает и кружит снег…

На льду кучка арестантов, кругом красноармейский конвой.

Идет заготовка льда для Н-ка лагеря. — Нужно пилой выпилить льдину, ломом отколоть ее и баграми вытащить из воды.

Ноги мокрые, скользят… Руки коченеют, сил не хватает… Льдина срывается и уходит в море…

"Укладка дров". Приходит десятник. "Сложите дрова здесь"… Сложили. Является заведующий хозяйством. "Почему дрова здесь? Переложите их туда". Переложили. Потом заведующий дровами. "Уложите на старое место". и т. д.

Работа по очистке лагеря. — Чекистов нет — можно отдохнуть… Но стоишь — холодно, работаешь — силы уходят, есть хочется, a хлеба нет.

"На водокачке". — "Вот", предлагает заведующий, "на урок… налить пять бочек и конец". Навалились. Налили, позвали заведующего: "Нет, еще только 10 часов, отпустить не могу". Дело имеешь с людьми, у которых нет слова ни в каком масштабе.

Работы делились на внутренние и "за проволокой". На внутренних работах начальство свои же арестованные — чекисты. Хотят выслужиться, — гонят, доносят, и нет никого хуже их. На внешних — красноармейцы конвойного дивизиона.

Бывали работы и ночные. Из Москвы должна была приехать {164} какая-то ревизия, и наше начальство решило провести по Попову острову дорожки, чтобы красивее было. И вот над этими дорожками в течение месяца день и ночь работало около тысячи человек.

12 часов. Колокольня обед. Раздатчики ушли уже давно… От кухни по направлению к баракам идут "чекисты" с маленькими бочками, наполненными рыбой. За ними, отстаивая свои права, с руганью, а иногда и дракой получает свой обед "шпана". Затем, начинают суп и нам.

Первое время моего пребывания на Соловецких островах, мне даже есть было нечем — не было ложки. На Соловках не выдают ничего — устраивайся как хочешь. Есть лавочка, а деньги хоть воруй.

Мы едим втроем из одного бачка. На обед суп, он должен быть с рыбой, но у нас ее нет — одни сушеные, разваренные овощи. Садимся… Около наших нар стоит молодой крестьянин — "политический бандит" — голубоглазый, здоровый, настоящий русский парень.

"Ты что Ф-в"?

"Да так. Ничего"..

"Хлеба нет?" Сразу понял я.

"Да вчера еще с кипятком всю "пайку" съел… Не хватает"…

"Ну чего же, садись с нами".

Рядом обедает группа цинготных. У некоторых она задела только десны, другие уже еле двигаются и ходят скрючившись.

После обеда опять работа. В 5 часов ужин. Каша без масла, вроде замазки. Хочется пить. Кипятку нет. Раз в неделю выдают маленький стакан мелкого сахару. И это все.

У большинства арестованных есть родные, которые, недоедая сами, посылают продукты и деньги своим близким. Остальные питаются за их счет, получая остатки хлеба, обеда и ужина, а зачастую поддерживаются и посылками. Умереть с голода не дадут.

Не знаю что выдается арестованному на бумаге, я говорю про то, что он получает и уверен, что если бы в Соловки приехала какая-нибудь иностранная делегация, то ей {165} великолепно бы втерли очки. В советской России при осмотрах нужно уметь смотреть, а лучше всего попробовать самому. Но по настоящему, всерьез… Например сесть на Соловки на общих основаниях. Много интересного можно там увидеть, услышать и многому поучиться.

День на Поповом острове кончился поверкой. После нее приносилась "параша" и выход из барака запрещался.

Всего на Соловецких островах сидело около 6000 человек. На Поповом острове было 1500 человек.

Всех сидящих можно разделить на несколько категорий:

Совершенно привилегированное исключительное положение занимали там "чекисты", бывшие сотрудники Г. П. У. Сидели они за "должностные преступления" — воровство, взятки и т. п. Никто из них не работал. Все они занимали различные командные и административные должности. Из них были сформированы войска внутренней охраны, на обязанности которых было конвоирование работающих арестантов.

Тоже в исключительных условиях находились на Соловках "политические", то есть социалисты и анархисты.

Везде, во всем мире есть какое-то общее понятие о политическом преступнике как о лице, делом или даже словом переступившем установленный человеческий закон с целью ниспровержения, или только изменения существующего государственного строя страны, нескольких государств или даже всего мира, во имя блага отдельной группы людей, государства или всего человечества.

С оригинальной, как всегда, точки зрения советского правительства, "политическими" преступниками, если не принимать в расчет небольшой группы анархистов, считаются только социалисты. Их не расстреливают. Я не говорю об исключениях. Они одеты и сыты. Само советское правительство установило им особый режим и выдает особый, вполне достаточный паек. Главные причины такого отношения: — поддержка их социалистами запада. Заигрывание советской власти с западными рабочими. Желание власти "заработать" на "политических" звание гуманнейшего правительства.

Затем, — сравнительно незначительное количество "политических" в тюрьмах, и их организованность, как следствие неприменения к ним смертной казни.

{166} На Поповом острове они находились в отдельном бараке, конвоировались войсками внутренней охраны, связь с ними не разрешалась, они не работали, получали лучший паек, имели свой коллектив и старосту. Всего на Поповом острове их было около 150-ти мужчин и женщин.

В самом худшем положении на Соловках находятся контрреволюционеры. Они вне закона. Об них никто не заботится и никто им не помогает. Все их проступки караются большей частью расстрелом. Бежит уголовник — прибавят год, два, контрреволюционер — верный расстрел. Неисполнение приказами расстрел. Рот у них закрыт. — Болтнет что-нибудь — прибавят срок и т. п. Вот почему многие и подаются на компромиссы. И винить их трудно.

К этой категории принадлежат обвиняемые в различных контрреволюционных действиях, заговорах, по церковным делам; разные повстанцы, "шпионы", "политические" бандиты, их пособники и укрыватели. Сюда входит духовенство, бывшее белое офицерство, казаки, главным образом кубанские и терские, кавказские народности — черкесы, осетины и грузины и т. п. Много среди контрреволюционеров и возвращенцев из заграницы разных сроков.

Говорить в отдельности о ком-нибудь из контрреволюционеров … по некоторым причинам я не могу, но на мой взгляд людей действительно совершивших преступление, подходящее под одно из тех обвинений, которые им предъявляют, то есть короче говоря преступников, на Соловках нет. Всякого, сколько-нибудь активно участвовавшего в каком-нибудь контрреволюционном заговоре или действии, организатора восстания, шпиона, политического бандита, — Советская власть расстреливает. Другого наказания нет. Поэтому почти все, что попадает на Соловки, все это второстепенные роли. И большей частью по выдуманным, сфабрикованным делам.

Последнюю категорию заключенных на Соловках составляют "блат — шпана", то есть уголовные преступники. Вообще говоря уголовники представляют собой в Советской Pocсии хорошо сплоченную, по своему дисциплинированную организацию. Живут они по своим законам. В то время, когда к. — ры никак не хотят понять, что тюрьма, это их участь чуть ли не на {167} всю жизнь, не хотят объединиться, в конце концов, ценою нескольких жизней, добиться прав в тюрьме, уголовники считают тюрьму своим домом и устраиваются в ней как можно удобнее для себя.

На Поповом острове они не работают… Право это они себе отвоевали. Вначале их грели, принуждали, потом оставили в покое. Все равно ничего не сделаешь.

Помещаются они в отдельных бараках. Хороший процент их сидят совершенно голыми, то есть совершенно, в чем мать родила… И когда им нужно идти в уборную, то они занимают штаны у приятеля.

Большая часть из этих голышей, — проигравшиеся. Клуб там открыт круглые сутки. Играют все. Деньги имеют колоссальное значение.

"Деньги есть чеканенная свобода, а потому для человека, лишенного совершенно свободы, они дороже вдесятеро".

"Деньги же, — я уже говорил об этом, — имели в остроге страшное значение, могущество. Положительно можно сказать, что арестант, имевший хоть какие-нибудь деньги в каторге, в десять раз меньше страдал, чем совсем не имевший их, хотя последний обеспечен тоже всем казенным, и к чему бы кажется иметь ему деньги"..

Продавали все…

"…Продавались иногда такие вещи, что и в голову не могло бы придти кому-нибудь за стенами острога не только покупать, или продавать их, но даже считать вещами". Говорит Ф. М. Достоевский в своих "Записках из Мертвого дома".

Каторга мало изменилась… Разница в пустяках… В прежнем остроге арестант мог быть спокоен, что он останется жив, теперь его жизнь в постоянной опасности, ему грозит и расстрел и голодная смерть. И теперь деньги имеют еще большее значение. Раньше они шли на покупку водки и табаку, а теперь просто на хлеб, чтобы не умереть с голоду.

Живется уголовникам легче. Сроки у них меньше и, кроме того, на них распространяются различные амнистии и сокращения. Bcе они совершенно не касаются к. — ров. Тюрьмы, лагери переполнены, число преступников растет. Нужно место, поэтому ежегодно, весной приезжает комиссия и до срока освобождает часть уголовников.

{168} В середине между к. — рами и уголовниками, стоят "хозяйственники" и "фальшивомонетчики".

Первые, это главным образом служащие различных учреждений, проворовавшиеся или попавшиеся во взяточничестве. На Соловках их сравнительно мало.

Мне кажется, что в настоящее время в Советской России не найдется ни одного человека, который бы не пошел на уголовное преступление направленное против правительства. Вопрос только в ответственности перед законом, но никак не перед совестью. Сама жизнь, сама Советская власть ставила и ставит людей в такие условия, что волей неволей, но преступление ее закона они совершать должны. И люди не совершают их только из боязни наказания. Раскаяния бывают… Но не говорят зачем я взял. А зачем мало взял.

За последнее время на Попов остров прислали много "фальшивомонетчиков". Хорошо действует Г. П. У. Оно не идет в хвосте за преступлением, а наоборот наваливается на его зародыш. Так било оно по контрреволюции, спекуляции, по взяткам. За последнее время, когда задрожал червонец оно выкинуло лозунг "Все на борьбу с фальшивомонетчиками". И действительно стреляло их нещадно. В Соловки их попало много, но это уже остатки. Все ядра были уже уничтожены. Большинство фальшивомонетчиков евреи. Высылали их сюда иногда целыми семьями.

На Поповом острове находилось около 150-ти женщин. Жизнь их была тоже несладкая. Подоплека к каждому наряду на работу к начальству был разврат… Назначение на какие либо должности тоже и т. д. Хочешь жить, сходись с кем-нибудь из начальства. Не пойдешь, замотают на работе, прибавят срок…

При ссылке возраст не принимался во внимание. Высылались на Соловки и целые семьи. — Отец, мать и сын. Муж и жена. Мать и дочь.

Официально в таких случаях свидания разрешались раз б неделю. На короткие промежутки встречаться можно было чаще. Вообще же свидания арестованных с родными допускались только с разрешения Москвы и получить такое разрешение было очень трудно.

На Соловках разрешалось получать и писать одно письмо {169} в неделю. Все это проходило через строжайшую цензуру. В письмах совершенно нельзя было говорить о режиме и быте Соловков.

Говорят о расстрелах, которые существуют в Советской Pocсии. Действительно ли там расстреливают? Да. Стреляют… Не так, как стреляли, меньшей с разрешения центра. Но все таки стреляют когда им угодно, и сколько угодно. Но ужас не в том, что тебя расстреляют, а в том, что тебя каждую минуту могут расстрелять. Расстреляют ли тебя с санкции Москвы или без таковой, — тебе все равно. Факт тот, что хотя бы ты и не был ни в чем виноват, тебя всегда могут расстрелять. Ужас в том, что царство произвола продолжается.

Физические мучения, лишения, пытки, избиения в Советской России существуют. Я мог бы привести много примеров избиений и пыток заключенных на Соловках и в тюрьмах. Я видел избиение при попытках к бегству, я видел арестованных с разбитыми в кровь лицами, я видел как на них ломали палки, я сам перенес много. Но это все не орудия для большевиков, на этом далеко не уедешь. Большевики гораздо тоньше, чтобы применять эти грубые старые способы. Раз изобьешь — подействует, второй — меньше, третий — еще меньше и т. д. Большевики умны, они этим не злоупотребляют. Важно действовать на психологию, важно, что тебя могут избить, могут пытать, могут расстрелять. Важно, что в России каждый боится этой возможности, этого "могут", что на деле там ни права, ни законности нет. Важно, что царство произвола там продолжается…

Тяжело действовало на меня угнетение личности: — Упорное желание большевиков сделать из тебя мерзавца. Путь к облегчению своей участи всегда открыт. — Делайся начальством и дави. Но дави уж изо всех сил… А то тебя сметут и задавят.

Затем мучила скученность…

Ф. М. Достоевский говорит: "что страшного и мучительного в том, что во все десять лет моей каторги ни разу, ни одной минуты я не буду один. На рабстве всегда под конвоем, дома с двумястами товарищами и ни разу, ни разу один".

И дальше: — "Впоследствии я понял, что кроме лишения {170} свободы, кроме вынужденной работы, в каторжной жизни есть еще одна мука, чуть ли не сильнейшая, чем все другие. Это вынужденное сожительство".

Но ведь обстановка, в которой пришлось жить Достоевскому, не сравнима с Соловецкой… 8 вершков нар… Это не шутка… Спать можно только на боку… Здесь так много народу, что буквально нельзя было найти места, чтобы можно было бы говорить так, чтобы тебя не слышали…

А кругом провокация. Провокация во всех видах и оттенках. Купить голодного человека легко. И большевики покупают… И как Pocсию, так и Соловки крепко держат этим в руках. Рта нельзя раскрыть, чтобы это не было известно. А раскрыл, болтнул, или тем более сказал правду, и тебе обеспечена прибавка срока.

В России вообще, а на Соловецких островах в частности и в особенности, только тот может удовлетворить свои элементарные потребности, то есть иметь хотя бы и очень ограниченную свободу, кров и хлеб, кто совершенно отказался от совести. Кто сознательно идет на то, чтобы стать мерзавцем. Везде, на всем земном шаре, человек может честным трудом заработать себе кусок хлеба. В одних местах легче, в других труднее, но заработать можно всегда. В России этого сделать нельзя. Там человек не может только работать. Там он обязательно должен участвовать в политике. Он не может молчать, он должен говорить, и говорить то, что ему приказывают. Мало того, должен заставлять других повторять свои слова.

* * *

Я колебался… Меня шатало… Во мне было два я, два человека… Материя и дух… Христианин и человек земли. — Раздвоенность… Она мешала и мучила..

Вот я на нарах… Ночью… Я один… Лежу и думаю… Ведь я сейчас силен… Во мне есть дух… И Бог меня сюда поставил…

Здесь я найду людей, которые меня поддержат. — Вот случай мне проверить силу… Мне надо покориться Богу, страдать, терпеть, любить, прощать… Так говорил мне человек, которым я хотел бы быть. Но ведь условия тяжелы, я их не выдержу… Я человек земли… Я жить хочу, {171} хочу борьбы, свободы, я не могу смириться… Так возражало мне мое земное я.

Что делать? Ведь выхода же нет. Одно из двух: Страдать или изгадиться… Идти на компромисс… Давить или тебя задавят…

Бежать…

Эта мысль пришла мне в голову на следующий же день после моего прибытия. Она не могла меня не интересовать. И хоть я и старался всеми силами отогнать ее и подчиниться боль Бога — она все таки не давала мне покоя.

В первый день после моего прибытия в Соловки я не пошел на работу. Мы сидели на нарах. Нас было трое. — Ротмистр Иегушского полка Мальсогов, один арестант, отбывший уже свои 3 года и на днях отправляемый в Нарымский край, и я.

Я расспрашивал их о жизни, о работе, о порядках на Соловках, и, хоть очень интересовался побегами, но подходил к этому издалека. Я знал, что об этом нельзя даже и говорить. Понемногу выяснилось, что до сих пор все эти попытки бежать кончались неудачей.

"Но ведь вчера же бежал один". — Задал я ему вопрос. — "Да. И будет пойман".

Разговор на эту рискованную тему был начат, не известно позволит ли обстановка его повторить, и я решил его довести до конца. Передо мной офицер, с виду внушающий доверие, и уже год просидевший на Соловках… Надо попробовать его самого, подумал я, и рассказав ему, что я уже несколько раз бежал, спросил его прямо хочет ли он бежать.

"Это невозможно. И вообще я вам советую об этом не говорить", ответил он сейчас же, вставая и прощаясь со мной. На этом разговор казалось бы и кончился…

Несколько дней спустя я видел как привели в канцелярию, и потом в карцер совершенно избитого, бежавшего в день нашего приезда. Его поймали в 60-ти верстах от Попова острова, голодного и измученного. Зайдя в избу за хлебом, он попал на засаду. Так кончались все попытки к бегству.

Странные установились у меня отношения с командиром роты Основой. Мои 8 вершков на нарах приходились как раз против его загородки, так что мы оба хорошо видели {172} жизнь друг друга. Он никогда меня не трогал. Часто мы лежали друг против друга и в упор смотрели в глаза, но очень редко разговаривали.

Раз как то ночью я не спал, и он подойдя ко мне, попросил меня встать, придти к нему и поговорить.

Он нарисовал мне картину жизни в Соловках и предложил мне занять командную должность.

Я наотрез отказался.

"Почему"?

— "Потому, что я считаю не допустимым строить свое благополучие на несчастии страдающих людей".

Разговор наш затянулся и перешел на тему о духовной жизни человека. Я увидел, что это его интересует.

Тогда я предложил ему отказаться от его должности и всю его энергию обратить в пользу заключенным. Странно он реагировал на это. Он вдруг оборвал разговор, лег на койку и весь задергался в судорогах. Этот припадок продолжался минуть пять, затем наступила реакция и он впал в забытье.

С тех пор мы опять долго не разговаривали и только месяца полтора спустя он неожиданно спросил меня:

"Послушайте, Бессонов… Когда же вы бежите?.. Да. Да. Не удивляйтесь. — Для вас есть только этот выход".

Я остолбенел… Для всей обстановки Соловков, это было совершенно неожиданно. Об этом вообще не говорилось и слово "побег" не произносилось. А тут вдруг сам Основа бухает такую вещь. Я отделался какой то фразой, но принял это во внимание.

Я работал… Ежедневно стиснув зубы выходил я в наряд, но чувствовал, что раздражение во мне накипает, что я не выдержу, меня прорвет, и я наделаю таких вещей, которые повлекут за собой расстрел.

Помощником Основы был мальчишка, недавно возвратившийся в Россию из за границы. Он надеялся найти здесь рай, но ошибся и попал на Соловки. Здесь подался и пошел по наклонной плоскости делать карьеру.

Он ежедневно назначал меня в наряд. В конце концов усталость взяла у меня верх, и однажды, я с утра лег на нары и так пролежал весь день… Я видел как он побежал {173} жаловаться к Основе. Тот выслушал его, но не звука мне не сказал.

Возвращенец решил мне отомстить: Назначал на работы и в очередь и не в очередь. Я терпел, но в конце концов меня прорвало.

Он отдал каких то два противоречивых приказания и закричал мне почему я их не исполняю, Я тут же, при всей роте послал его очень далеко, пошел к командиру полка и рассказал о случившемся. Он принял мою сторону.

Это были мои первые срывы. Они не несли за собой наказания, но я понял, что перелом совершился. — Я не выдержу.

А если так, то надо действовать…

Ночь… Я опять один… Опять раздумье…

Бежать…

А Божий Промысел?.. А воля Бога? Вера?

Пошел к священнику… Не знал как быть… Имею ли я право переломить судьбу и действовать своим усильем, чтобы избежать креста… И есть ли он?.. И дан ли он мне? А если дан, то дан ведь Богом, я должен верить и положиться на Него…

Я ничего не понимал… Вернее понимал, но не хотел понять… Еще вернее, я просто мало верил…

Ответа я не получил… Вопрос потух… И все смешалось…

Все показалось мне теорией и не давало смысла… Все стало как бы набранным, нахватанным и отошло на задний план… Чего то не хватало… И что то было для меня важней всего…

Но что?

Я мучился, искал, не мог понять в чем дело… И наконец почувствовал. — Все та же сила… Все тот же импульс к жизни, которого не мог я вытравить в тюрьме… Все тот же враг иль друг, несчастье иль счастье, ни грех ни благо, а сила сильная. — Любовь.

Толчок… Нет колебаний… Решенье принято…

И надо действовать… Бежать…

С большим или меньшим риском, но бежать надо. С этого времени я весь был сосредоточен на мыслях о побеге. Но мало было решиться — нужно было выполнить это технически. Сделать так, чтобы не дать возможность большевикам еще раз {174} показать свою силу и позволить им еще раз поглумиться над собой. Примеры этих попыток я видел своими глазами.

Однажды вернувшись немного раньше с работы я, сидя в бараке, за окном услышал выстрелы.

Барак бросился к окну и я увидел такую картину:

Белая равнина… Море… По льду бежит человек… За ним шагах в 100-150-ти красноармеец… Он останавливается и стреляет…

Побег… Сразу понял я. И конечно всеми силами желал счастливого пути беглецу. Он бежал довольно легко и отделялся от красноармейцев… Но стоп! Он вдруг остановился и заметался… Качнулся вправо влево и встал на месте.

Началось избиение. Оказалось что он наскочил на трещину в море, которую не мог перескочить. Били его прикладами. Он падал, поднимался, его снова били и так довели до бараков, здесь его принял Основа, который, немедленно сломал на нем палку. Конечно его потом расстреляли.

Нельзя было бежать глупо. План должен быть прост, может быть рискован, но не мог быть глупым.

Меня очень удивило, что Мальсогов так отнесся к моему предложению бежать. — Офицер, ингуш, год просидевший на Соловках и вдруг такое равнодушие к свободе…

Но это вскоре раскрылось. Однажды он подошел ко мне и, так как на Поповом острове из за скопления народа трудно разговаривать, то он коротко сказал:

"Я согласен бежать. На первое ваше предложение я ответил отказом, так как я боялся провокации".

Вот пример отношения между людьми в Советской России. Встречаются два офицера одной и той же дивизии, оба находятся в заключении, имеют общих знакомых и боятся друг друга.

Мы с ним условились встретиться и разработать план. Просидев на Поповом острове уже больше года, он последнее время был на скромной должности нарядчика. Вся его работа заключалась в том, что он утром и после обеда выходил со списком в руках и распределял людей по работам. К сожалению, не от него зависало из какой роты и куда назначать людей. Он был только исполнителем приказаний.

Со второго нашего свидания началась подготовка к побегу.

{175} В принципе было решено уйти с оружием. Как его можно было достать? Только взять у конвоя. Поэтому план наш основывался на разоружении конвоя.

Куда идти? — Только за границу.

Что нужно было для осуществления плана? Люди, деньги, карта, компас, затем точный план, построенный на уходе с какой-нибудь работы с разоружением конвоя.

Начались приготовления… Свидания наши были затруднительны… Разговоры шепотом могли обратить внимание. Нужно было быть осторожным.

Остановились мы на двух возможностях бежать. Во-первых, с работы по заготовке метелок.

Для этого в лес, приблизительно в полутора верстах от лагеря, посылалось по-10-12-ти человек под конвоем 5-6-ти красноармейцев.

И во-вторых, с похорон кого-нибудь из заключенных. В этом случае давали подводы, 5–6 человек- арестантов, 2–3 конвоира и посылали за 12 верст в Кемь.

Нужны были люди. У Мальсогова их не было. Он все надеялся, что придут его земляки — кавказцы — ингуши. Но напрасно, мы упустили из за этого много времени. Ни с одним этапом не пришло ни одного ингуша.

Осторожно подходил я к этому вопросу. Со мной в нарядах обыкновенно работал некто Сазонов. Разговаривая с ним, я узнал, что он человек бывалый, несколько раз переходивший границу. Долго я не решался предложить ему бежать, но в конце концов достаточно прощупав его, я ему намекнул об этой возможности, и мы сговорились.

Нужно было достать компас и карту. Сазонов передан мне, что у его знакомого в куске мыла есть маленький компас и что, на его взгляд, он не прочь бежать. Я ему поручил переговорить с ним.

Карты не было, единственно, что мог сделать Мальсогов, это по временам смотреть в канцелярии на 50-ти верстную, весьма неточную карту. Пользуясь картой и слухами, которые нужно было собирать очень осторожно, мы установили, что по прямому направлению мы находимся приблизительно в 300-х верстах от Финляндской границы.

Дорог нет совершенно. Где деревни — неизвестно… Болота, через которые нам идти непроходимы.

{176} Вопрос местности был наше слабое место. Bcе наши старания осветить его были безуспешны. Пришлось мириться на тех сведениях, которые имелись.

Деньги… При винтовках они играли не первую роль, но были нужны…

Мальсогов имел их и пропил. Пользуясь своими связями, он где то достал по дорогой цене спирт, и денег не стало. Помню, что на меня это очень нехорошо подействовало. Уже перед самым побегом Сазонов продал несколько своих вещей и получил за это немного денег.

Итого, в сговоре нас было 4 человека. Причем я знал Мальсогова, Сазонова и только два раза говорил с Мальбродским. Сазонов и Мальбродский не знали Мальсогова. Все мы, кроме Сазонова и меня, были в разных ротах, и это очень затрудняло нашу задачу. Большую роль играли мелочи, с которыми очень трудно было справляться, но в общем мы были готовы и только ждали момента. Мне очень хотелось бежать с похорон. Там можно было забрать с собой лошадь. Но нам не везло. — Умирало сразу по несколько человек, и поэтому наряд увеличивался.

Тут произошел забавный случай, который мог кончиться для нас печально. — Я и Мальсогов ежедневно ходили в лазарет и у знакомых фельдшеров между прочим спрашивали о тяжело больных.

Наступил, как казалось нам, благоприятный момент. — Мальсогов узнал, что умирает кавказец — магометанин. Так ему сказала в лазарете. Будучи сам магометанином, он, предупредив нас, отправился к командиру полка и попросил его разрешения похоронить своего единоверца.

Командир разрешает… Мы собираемся… Готовы. Но вот Мальсогова вызывают в штаб полка… Он идет и возвращается… Оказалось, что покойник был кавказским евреем и хоронить его будут евреи…

После этих неудач мы твердо остановились на плане побега с работ. Приближалась весна. Был май месяц, лед растает, но снег еще кое где лежал… Нужно было бежать и бежать во что бы то ни стало… Нельзя было терять время, так как скоро открывалась навигация, и нас всех должны {177} были увести в центральный лагерь. Надо было действовать, но мелочи не позволяли. Центр тяжести был в том, чтобы нам выйти всем вместе на работу. Наряд на нашу работу ходил по разным ротам, перевестись нам всем в одну было трудно и, кроме того, в наряд назначали по 10–12 человек, а нас было всего четверо. Это зависело от Мальсогова. Наконец он добился, что наряд "на метелки" уменьшили до 5-ти человек.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх