Загрузка...



  • Доклад Санджорджи
  • Убийство Нотарбартоло
  • Глава 3 Коррупция в эшелонах власти: 1890-1904 гг.


    Новое поколение политиков

    Дон Раффаэле Палиццоло принимал своих клиентов в собственном доме – Палаццо Виллароза на виа Руджерио Сеттимо в Палермо. Они приходили с цветами и подарками, а он встречал их в постели, с наброшенным на плечи одеялом. Одни пытались устроиться на работу от городского совета, другие, магистраты и полицейские чиновники, жаждали перевода, новой должности или повышения оклада. Третьи нуждались в разрешениях на ношение оружия или в защите от преследований полиции. Городские чиновники претендовали на теплые места в комитетах и комиссиях, школьники и студенты университета приходили извиняться за упущения в учебе.

    Дон Раффаэле не отличался высокомерием и внимательно выслушивал каждого просителя; затевал беседу, расспрашивал о здоровье родственников, выказывал сочувствие и обещал поддержку. Аудиенции продолжались и когда он вставал с постели, умывался, совершал ежедневный обряд завивания кончиков усов, облачался в длинный и чуть тесноватый двубортный сюртук, который итальянцы называют «редингот» (от английского riding coat).

    Днем Палиццоло занимался своими делами и оказывал благодеяния. Он был землевладельцем, арендодателем, членом местного совета и совета области, состоял в правлениях фонда призрения и банка Палермо. Кроме того, он надзирал за фондом здравоохранения торгового флота и возглавлял администрацию дома для умалишенных. Как и подобало члену парламента, он неуклонно поддерживал линию правительства – какая бы партия ни находилась у кормила власти.

    Утренние приемы в доме Палиццоло, продолжавшиеся на протяжении сорока лет, отличались своеобразной изысканностью. Однако в подобного рода покровительстве, в этих отношениях патрона с клиентами не было ничего сугубо мафиозного или сугубо сицилийского. Те же отношения (если не сказать механизмы) можно и по сей день наблюдать в действии в различных уголках Италии, не говоря уже о других странах мира. Принцип «ты – мне, я – тебе» продолжает применяться на практике: политики и государственные чиновники используют общественные ресурсы – рабочие места, контракты, лицензии, пенсии, гранты – по собственному усмотрению, распределяя эти привилегии среди собственной клиентуры.

    Патронаж, протекционизм и коррупция отнюдь не являются отличительными чертами мафии. На самом деле мафия вряд ли возникла бы, не попытайся (не важно, каким образом) современное государство установить на Сицилии закон и порядок. Другими словами, мафия не сама по себе выросла из царившей на острове вседозволенности. В мире найдется немало мест, где процветает политическая коррупция, но далеко не везде это привело к появлению преступных сообществ, подобных мафии. А наличие «патронажного фактора» в политике вовсе не означает, что можно не принимать во внимание такие основополагающие феномены, как экономика, демократия и внешняя политика. Палиццоло безусловно состоял в тесном контакте с мафией, но могущество последней невозможно оценить, пренебрегая фактором политического покровительства, ярким представителем которого являлся дон Раффаэле.

    Патронаж – дело не дешевое. До 1882 года стоимость услуг была относительно низкой: лишь около 2 процентов населения – все взрослые мужчины, владевшие собственностью, – имели право принимать участие в политических процессах на территории Италии. Электорат любого избирательного округа вполне мог состоять из нескольких сотен человек; в подобных обстоятельствах пятьдесят голосов, принадлежавших Антонино Джаммоне, играли принципиальную роль. В 1882 году ситуация изменилась – право голоса приобрела уже четверть взрослого мужского населения страны. Приближалась эра массовой политики. Выборы внезапно сделались дорогим удовольствием. Перед политиками и перед мафиози открывались новые возможности – сопряженные с новыми рисками.

    Дон Раффаэле Палиццоло сориентировался в новых обстоятельствах и посвятил жизнь оказанию благодеяний. Список последних изобилует в том числе и сомнительными делами: дон Раффаэле мошенничал с государственными средствами, покровительствовал бандитам, не гнушался прибегать к их услугам, выступал на суде в защиту мафиози. Сердцем его владений был палермский пригород Виллабате, а сами владения простирались далеко на юго-восток, захватывая Каккамо, Термини Имерези и Чефалу. Он был покровителем cosca из Виллабате, почетным гостем на пирушках мафиози, тем человеком, который помогал им превратить город в перевалочный пункт контрабанды домашнего скота, каковой перегоняли из внутренних областей острова на побережье. Кроме того, дон Раффаэле обладал достаточной поддержкой в самом Палермо и его окрестностях, чтобы в 1890-х годах трижды избираться в итальянский парламент.

    Разрешения на ношение оружия – показательный пример того, каким образом люди наподобие Палиццоло вступали в контакты с мафией. Эти разрешения возможно было получить только при поручительстве уважаемого гражданина – например, политика. Разумеется, мафия не могла упустить такую возможность. И чем ближе становились очередные выборы, тем более регулярными делались контакты. По приказу министра внутренних дел префект полиции отзывал все выданные ранее разрешения, дабы политическое противостояние не обернулось кровопролитием; таков был предлог, на деле же разрешения отбирались, чтобы оказать влияние на результаты выборов. Возвращение лицензий проводилось лишь на основании предъявляемых кандидатами рекомендательных писем федерального правительства, и политики обменивали подобные письма на взносы в избирательный фонд, голоса или иные услуги.

    Могущественным союзником дона Раффаэле и ему подобных была раздробленность итальянской политической системы. В истории Италии практически невозможно отыскать сколько-нибудь продолжительный период времени, на протяжении которого страну не раздирали бы противоречия многочисленных клик и политических групп. При жизни дона Раффаэле эта раздробленность проявлялась как на самом верху, так и в национальных ассамблеях и городских советах провинциальных городов. Искусно лавируя между группами выразителей различных интересов, «стратегические меньшинства», к которым, в частности, принадлежали политики от мафии, имели все шансы оказывать прямое влияние на ситуацию в стране.

    Сложись обстоятельства иначе, Италия в конце девятнадцатого столетия не сумела бы породить таких типов, как дон Раффаэле, – им не хватило бы политического мужества, чтобы выступить на национальную арену. Поддержка сицилийских парламентариев обеспечивала очередному коалиционному правительству от силы несколько месяцев пребывания у власти. Однако в 1890-х годах страну охватил кризис настолько серьезный, что стало казаться – о единой Италии можно забыть. Политическая анархия поставила на грань катастрофы и мафию – впервые со времени ее возникновения.

    В 1892 году обанкротились две ведущие кредитные организации. Позднее, в том же году выяснилось, что Вапса Roтапа, один из немногих банков, обладавших правом печатать деньги, активно занимался подделкой денежных знаков: были обнаружены многочисленные банкноты с одинаковыми серийными номерами. Деньги же поступали ведущим политикам страны, которые использовали эти средства для финансирования собственных избирательных кампаний. Слабость лиры привела к массовому вывозу металлических денег: серебро и даже бронза сделались такой редкостью, что общества взаимопомощи и ассоциации лавочников в Северной Италии стали выпускать собственные заменители денег. Экономика находилась в полном упадке, поэтому события в банковской сфере грозили обернуться коллапсом финансовой системы. В январе 1894 года на Сицилии было объявлено чрезвычайное положение, поскольку на острове начались кровопролитные столкновения между батраками, рабочими и землевладельцами. В том же году была официально запрещена деятельность Социалистической партии.

    При премьер-министре Франческо Криспи, выходце, с Сицилии, правительство отреагировало на нарастающий кризис наихудшим из возможных способов – организовало колониальную экспедицию в Эфиопию. Итог был неизбежным. В марте 1896 года в битве при Адове итальянский экспедиционный корпус численностью в 17 500 человек (итальянцы и местные аскари) был наголову разгромлен лучше вооруженной и лучше подготовленной эфиопской армией численностью в 120 000 человек. Это было самое громкое поражение из тех, которые довелось потерпеть европейским колонизаторам. Пятьдесят процентов состава экспедиционного корпуса погибли, были ранены или угодили в плен и подверглись ритуальному кастрированию.

    Страна продолжала идти от кризиса к кризису. В мае 1898 года военное положение было введено даже в Милане, экономической столице Италии, и солдаты расстреляли минимум восемьдесят горожан. По подозрению в том, что бунтовщики укрываются в стенах монастыря капуцинов, по монастырю открыли артиллерийский огонь. Когда дым развеялся, в развалинах монастыря нашли лишь нескольких монахов вкупе с нищими, дожидавшимися своего бесплатного супа.

    Через месяц после событий в Милане новым премьер-министром был назначен человек с армейским опытом – генерал Луиджи Пеллу, служивший королю с юношеских лет. Сегодня о генерале принято отзываться нелестно, поскольку его пребывание у власти совпало с попыткой проведения в стране реформ авторитарного толка; эти реформы предусматривали ограничение свободы слова, запрещение профсоюзов в государственных учреждениях и возможность ареста подозреваемых без санкции суда. Тем не менее Пеллу по меркам своего времени вовсе не был отпетым реакционером. Он возглавил правительство, рассчитывая положить конец политическим смутам в молодом государстве и привести Италию к примирению и спокойной жизни. Одним из пунктов его программы было уничтожение коррупции на Сицилии. Для осуществления этого пункта в августе 1898 года генерал Пеллу назначил нового шефа полиции Палермо, наделив последнего инструкциями относительно борьбы с мафией. В 1900 году шеф полиции дал следующее описание политических сторонников дона Раффаэле Палиццоло:

    «Они – мафиози, люди с криминальным прошлым, представляющие непрестанную угрозу общественной безопасности, поскольку замешаны в многочисленных преступлениях против жизни и собственности. Никто из них не скупится на угрозы, не стесняется применять силу и прочие осуждаемые законом методы, дабы заручиться голосами избирателей для своего кандидата… Они прибегают к тем же самым средствам, какими пользуется мафия, назначая своих смотрителей на фруктовые плантации и требуя дани с богатых землевладельцев».

    Палиццоло заслуживал бы упоминания на страницах этой книги только потому, что он являлся ярчайшим представителем нового поколения мафиозных политиков. Вдобавок он оказался участником крупнейшего антимафиозного судебного процесса той поры: благодаря дону Раффаэле мафия впервые за двадцать пять лет очутилась в заголовках общенациональных газет. Куда менее, чем Палиццоло, известен его противник, сыгравший, однако, не меньшую роль в истории мафии, – шеф полиции Палермо, назначенный генералом Пеллу. Его звали Эрманно Санджорджи, и с истории этого полицейского лишь недавно стряхнули архивную пыль.

    Доклад Санджорджи

    Среди бесчисленных документов Центрального государственного архива Италии в Риме есть одно закрытое для широкой публики досье, материалы которого поступали на рассмотрение министерства внутренних дел в период между ноябрем 1898 и январем 1900 года. Автором этого доклада был шеф полиции города Палермо Эрманно Санджорджи, который направил его главному прокурору города. Этот доклад должен был стать частью обвинительного материала для судебного процесса. Читая этот документ объемом в 485 пожелтевших, написанных от руки страниц, чувствуешь себя археологом, перед глазами которого постепенно проявляются очертания древней вазы. Но, поработав своими кисточками и прочими инструментами, археолог в конце концов понимает, что откопал неразорвавшуюся бомбу.

    Доклад начинается с первого полного и последовательного описания сицилийской мафии. Все более ранние свидетельства существования мафии с центром в Палермо представляют собой отрывочные фрагменты. Здесь же собраны ясные, подробные и систематические сведения. В этом докладе имеется организационный план восьми мафиозных cosche, которые правили пригородами и близлежащими деревнями, расположенными к северу и западу от Палермо: Пиана деи Колли, Акуасанта, Фальде, Маласпина, Удиторе, Пассо Ди Ригано, Перпиньяно, Оливуцца. Указаны имена босса каждой группировки и его подчиненных, а также подробности из личной жизни многих рядовых членов. В целом доклад содержит подробные сведения о 218 мафиози, «людях чести», которые владели земельными участками, работали и охраняли цитрусовые плантации, занимались перепродажей фруктов. В докладе сообщается о ритуале посвящения в члены мафии и о кодексе поведения мафиози. В этих материалах описаны методы, которые использует мафия для ведения своих дел, рассказывается о том, как она проникает на рынки и устанавливает над ними контроль, как она подделывает деньги и совершает кражи, как запугивает и убивает свидетелей. Сообщается, что мафия имеет централизованные финансовые фонды, с помощью которых поддерживает семьи тех, кто находится в тюрьме, и оплачивает услуги адвокатов. В докладе подробно сообщается и о том, как сотрудничают боссы мафиозных группировок, чтобы вести совместные дела «общества» и контролировать территорию.

    Эта схема весьма впечатляет. Она почти в точности соответствует тому, о чем десятилетия спустя Томмазо Бушетта поведал судье Фальконе. Нет, пожалуй, более наглядного свидетельства того, сколь долго Италия отказывалась понять истинную природу мафии. И остро осознаешь, что этот документ, проходящий в архиве под громоздким канцелярским обозначением «DGPS, aa.gg.rr. Atti speciali 1898-1940, b.I, f.I», мог изменить историю, мог причинить мафии не меньший ущерб, чем судебное разбирательство, предпринятое Фальконе в 1987 году. Если бы этот доклад выполнил свое предназначение, мафии уже тогда был бы нанесен опустошающий удар, который она получила лишь десятилетия спустя.

    Автором этого документа был суровый Эрманно Санджорджи, образцовый полицейский с бульдожьей хваткой. Газеты того времени свидетельствуют, что он был заметной фигурой в Палермо. На вид ему уже около шестидесяти, волосы изрядно поредели, но бросающаяся в глаза светлая борода еще только начинала седеть. Акцент выдавал в нем выходца из Романьи – области, расположенной между Северной и Центральной Италией.

    Поскольку и в те времена о Санджорджи мало что было известно, сегодня мы располагаем весьма скудными сведениями о нем. Однако известно, что он лучше, чем кто-либо другой, знал мафию. Именно ему было поручено провести операцию против мафиозной группировки Удиторе, когда в 1875 году доктор Галати отправил меморандум министру внутренних дел. Именно Санджорджи устроил в 1883 году облаву на членов братства Фавара. Состоявшееся в августе 1898 года назначение на пост шефа полиции Палермо стало вершиной его карьеры и предоставило ему возможность использовать весь накопленный опыт, чтобы поставить на колени тайное преступное общество Сицилии.

    Доклад Санджорджи отличается подробным изложением и отсутствием эмоций. Шеф полиции пытался бороться со скептическим отношением государственных учреждений и с теми их чиновниками, которые были причастны к делам мафии. Он чувствовал, что вплотную приблизился к возможности начать решающее судебное разбирательство. Санджорджи писал свой доклад в те времена, когда было трудно, но все же возможно обвинить мафию в совершении преступлений и призвать к ответу даже такую закрытую группировку, как братство Фавара. Требовалось убедить свидетелей проявить решимость и рассказать правду, уберечь информаторов, которые должны были прожить достаточно долго для того, чтобы успеть дать показания, защитить судей и присяжных от нападений и оградить их от попыток подкупа. Санджорджи сталкивался со всеми этими проблемами, но он знал, что настоящее обвинение должно вынести приговор мафии как таковой и основываться на случаях вымогательства и подкупа политиков, то есть на тех самых «опорах», на которых зиждилась деятельность мафии.

    По этой причине он намеревался прибегнуть к конкретному юридическому инструменту – закону, запрещавшему деятельность преступных обществ. Этот закон не предусматривал слишком сурового наказания, но обвинение, вытекавшее из доклада Санджорджи, несомненно возымело бы широкий общественный резонанс. Оно доказало бы правоту фантастической теории, согласно которой тайное преступное общество, имевшее чрезвычайно сложную организацию, распространило свое влияние на всю Западную Сицилию и даже на зарубежные страны. Совершенно ясно, что если бы Санджорджи достиг своих целей, уже никто не смог бы отрицать факт существования мафии.

    Но Санджорджи потерпел неудачу. Его доклад представляет собой очевидное подтверждение того, что в 1898 году правители Италии точно знали, что такое мафия; неудача Санджорджи, равно как и то обстоятельство, что бесценные сведения, содержащиеся в его докладе, были преданы забвению, весьма показательны с точки зрения проникновения мафии в итальянскую политическую систему.

    Санджорджи был не просто хорошим полицейским, но и обладал несомненным литературным талантом. Из сотен имен и множества перепроверенных свидетельских заявлений он кропотливо воссоздавал схемы самых запутанных преступлений, поведал о целом ряде взаимосвязанных убийств и мошенничеств, которые наглядно свидетельствовали о жестокости 4i необычайной изощренности методов мафии. Порой истории, которые излагает шеф полиции, достигают поистине трагических высот.

    Действие большинства криминальных историй разворачивается в западной части Сопса D'Oro – Золотой долины, на берегах которой расположены окрестности Палермо. Этот район еще со времен Римской империи был знаменит своими красотами и плодородием почвы. В 1890 году журнал «Illustrazione Italiana» охарактеризовал его как место, «весьма способствующее полету воображения», «обладающее подлинно восточным очарованием». Эта местность служила очевидным доказательством того, что «в большинстве своем сицилийцы столь щедро наделены способностью к поэтическому восприятию». Среди лимонных рощ Сопса D'Oro элита Палермо строила загородные резиденции. Весной наступал сезон villeggiatura, когда богачи покидали городские дома и переезжали на утопающие в садах огромные виллы, где жили в окружении экзотических растений и бесчисленных слуг. На рубеже столетий в клубах, театрах, виллах и бульварах Палермо можно было увидеть представителей местной знати, состоявшей из восьмидесяти баронов, пятидесяти герцогов и семидесяти принцев, которые вращались в обществе коронованных особ и плутократов, приезжавших сюда со всех концов Европы. К тому времени как Санджорджи получил назначение в Палермо, стоянка для яхт превратила столицу Сицилии в знаменитый курорт, своего рода Париж у моря. На пути к раскрытию тайн мафии Санджорджи пришлось следовать за «людьми чести» по всем извилистым и темным тропинкам, связывавшим простых жителей Палермо с представителями международного высшего общества, которые вели на Сицилии праздную и роскошную жизнь.

    Шеф полиции сосредоточил внимание на расследовании одного загадочного убийства, случившегося за год до его прибытия в Палермо и оказавшегося «не по зубам» местным полицейским. Газеты называли это преступление «делом о четырех исчезнувших». Оно было связано с производством цитрусовых на плантации Лаганья, неподалеку от Аренел-лы. Эта деревушка, расположенная севернее Палермо, ютилась на тесном участке земли между горой Монте Пеллегрино и морем. Благодаря эху здесь отчетливо слышалась даже перекличка рыбаков в нескольких сотнях метров от берега. Через дорогу от главного здания плантации находилась лавка, где по ночам занимались изготовлением спагетти. Неподалеку располагался работавший круглосуточно таможенный пост. Никто не признавался в том, что в сентябре или октябре 1897 года заметил на плантации что-либо необычное, но вскоре отвратительный запах подсказал, что на фондо что-то не так. В течение нескольких дней плантация распространяла сладковатое зловоние, столь характерное для разлагающейся плоти. Наконец таможенники вызвали полицию. Ворвавшись на плантацию, полицейские обнаружили, что мафия устроила в Лаганье своего рода «конвейер». Кирпичные стены главного здания, немногим превосходившего размерами однокомнатную квартиру, были испещрены изнутри пулевыми отверстиями и забрызганы кровью. Жуткий запах исходил из расположенного неподалеку узкого и глубокого подземелья. Вызвали пожарных, которым поручили спуститься вниз. Там обнаружились почти полностью разложившиеся останки человеческих тел, присыпанные негашеной известью. Было установлено, что приблизительно полтора месяца назад здесь скончались от множественных пулевых ран четыре человека.

    Когда в августе следующего года Санджорджи прибыл в Палермо, чтобы приступить к обязанностям начальника полиции, дело о четырех пропавших все еще не было раскрыто. Когда он начал расследование, мафия развязала настоящую междоусобную войну: на улицах Конка Д'Оро находили трупы людей, имевших пугающую репутацию. Другие исчезали бесследно. Детективы, которыми руководил Санджорджи, имели своих осведомителей, но мало что знали о планах враждующих сторон и о том, имеет ли эта война отношение к четырем убийствам в фондо Лаганья. Вызнать что-либо о делах мафии в ту пору, как и сегодня, было чрезвычайно непросто; кроме того, требовалось ведь преодолеть «пропасть» между осведомленностью и доказанными фактами. Перед представителями власти встал вопрос: как убедить осведомителей дать свидетельские показания в суде? Характерно, что Санджорджи в своем докладе не называет имен большинства людей, от которых он получал информацию. Запуганные общеизвестной способностью мафии карать любого, кто свидетельствует против нее, и подозревая, что агенты мафии имеются и в полиции, и в прокуратуре, информаторы, как правило, старались избегать официальных процедур. Впрочем, у всякого правила есть исключения, и Санджорджи, по счастью, представилась возможность в этом убедиться.

    Девятнадцатого ноября 1898 года следователи полиции благодаря усилиям Санджорджи получили возможность допросить Джузеппу ди Сано. Газеты того времени описывали ее как дородную, пышущую здоровьем женщину с твердым характером и не слишком богатым воображением. Именно ей суждено было стать главной героиней доклада Санджорджи.

    История, которую поведала Джузеппа, началась за два года до того, как она дала свидетельские показания, и за девять месяцев до убийств, совершенных на фондо Лаганья. В ту пору она изо всех сил пыталась сводить концы с концами, торгуя съестными и другими товарами в окрестностях Палермо, неподалеку от парка Джардино Инглезе. Женщину удивляло, что начальник местного подразделения карабинеров слишком часто посещал ее лавку – гораздо чаще, чем требовалось для удовлетворения повседневных нужд полиции в пище и вине. Разумеется, Джузеппа радовалась постоянному покупателю, но ее беспокоили распространявшиеся сплетни. По кварталу ходили слухи о том, что офицер пытается склонить ее восемнадцатилетнюю дочь Эмануэлу к любовной связи. Эти сплетни начинали вредить скромному бизнесу Джузеп-пы, поскольку квартал, в котором находилась ее лавка, относился к представителям правопорядка, мягко выражаясь, неодобрительно. Слухи следовало заглушить, причем так, чтобы не обидеть офицера.

    Возникали и другие затруднения. Сыновья владельца местной дубильной мастерской пытались расплатиться за продукты откровенно фальшивыми деньгами. Джузеппа знала о том, что эти люди водят весьма опасные знакомства, а потому вежливо отказалась от предложенных денег. Однако покупатели упорствовали и в конце концов ухитрились всучить одну крупную банкноту мужу Джузеппы. После громкого семейного скандала Джузеппа отправила мужа на дубильню. Владелец мастерской согласился покрыть часть долга, но утверждал, что его мальчики ни в чем не виноваты и что сам он понятия не имеет, откуда взялись фальшивки.

    Затем произошло самое тревожное событие. В конце декабря 1896 года местные женщины вдруг перестали заходить в лавку Джузеппы, а саму хозяйку лавки одаривали на улице косыми взглядами. Наконец одна домохозяйка во всеуслышание выразила недовольство тем, что ей приходится жить по соседству с «дешевками». Джузеппа решила выяснить, в чем дело (она предполагала, что это как-то связано с ее дочерью), – и ей в лицо бросили упрек: «Стукачка!» Джузеппа была ошеломлена и напугана: подобное обвинение значило куда больше, нежели сплетни о ее дочери, даже больше, чем спор из-за фальшивых денег.

    Двадцать седьмого декабря в лавку Джузеппы зашли двое мужчин весьма подозрительного вида, причем один – совсем молоденький, едва ли старше двадцати лет. На другой стороне улицы, прямо напротив входа в лавку, возвышалась стена, ограждавшая лимонную рощу. В этой стене незадолго до визита чужаков появилось крохотное отверстие, почти над самой землей. Впоследствии Джузеппа догадалась, что эти двое проверяли, находится ли лавка на линии прицела от отверстия. Тип постарше довольно долго стоял молча, а потом ни с того ни с сего сказал: «Если я сделаю какую-нибудь глупость, то моя мать позаботится обо мне, моей жене и моих детях». Это туманное заявление внушало угрозу. Обеспокоенность Джузеппы переросла в тревогу.

    В восемь часов вечера в магазин зашел худой и бледный молодой человек, попросивший пол-литра мазута. Взяв канистру, он направился к двери, внезапно вытянул правую руку – подал знак тем, кто находился на другой стороне улицы. Сквозь отверстие в стене были сделаны два выстрела. Пули попали Джузеппе в плечо и в бок. Когда она повалилась на пол, Эмануэла кинулась к матери на помощь. Прогремел третий выстрел, и Эмануэла упала замертво.

    Пригласив Джузеппу ди Сано на собеседование, Санджорджи сообщил ей, что давнее преступление удалось раскрыть – один из убийц пойман. Вдобавок, как часто поступают следователи по делам мафии, он пытался заново истолковать случившееся, искал нити, которые не удалось распутать, и вставить их в общую схему преступной деятельности. Решающее влияние на расследование оказало то обстоятельство, что Джузеппа согласилась выступить в суде и дать свидетельские показания. Ее слова позволили Санджорджи превратить стоявшее особняком дело в доказательство того, что мафия действительно является преступной организацией со своими правилами, своей структурой и, самое главное, своими методами физического устранения неугодных.

    Источники, которыми Санджорджи располагал в преступном мире, сообщали, что дочь Джузеппы была первой из многих жертв «людей чести» в Конка Д Оро. «Механизм устрашения» был запущен в действие за две недели до убийства дочери Джузеппы, после того как карабинеры накрыли расположенную рядом с лавкой Джузеппы фабрику по печатанию фальшивых денег и взяли с поличным трех человек. Мафия заподозрила утечку информации и поручила провести дознание одному из «людей чести» – Винченцо д'Альба. Его брат оказался среди тех, кто был арестован во время облавы на фальшивомонетчиков. Винченцо сопоставил следующие факты: Джузеппа ди Сано возмущалась поведением местных жителей, которые не гнушались пользоваться поддельными банкнотами; она и ее дочь поддерживали дружеские отношения с карабинерами; наконец, именно деверь Джузеппы установил червячный пресс в мастерской, которая служила прикрытием деятельности фальшивомонетчиков. Неутешительный для семьи Ди Сано вывод представлялся очевидным. Прежде чем поделиться этим выводом с другими «людьми чести», Винченцо д'Альба велел своей матери распустить среди местных женщин соответствующие слухи, желая подорвать бизнес Джузеппы и ее репутацию. Едва ли кто-то придаст значение гибели человека, которого все недолюбливали, и вряд ли власти станут тщательно расследовать его смерть. 26 декабря 1896 года мафиозная группировка Фальде приговорила Джузеппу ди Сано к смерти за «нарушение кодекса молчания», то есть за преступление, которого она не совершала. Спустя сутки д'Альба и его сообщник попытались привести приговор в исполнение, но убили лишь дочь Джузеппы.

    Именно Винченцо д'Альба приходил в лавку Джузеппы, чтобы проверить, можно ли стрелять через стены со стороны лимонной рощи, и именно он произнес фразу, напугавшую Джузеппу. Для мафии убийство – не просто лишение человека жизни, а своего рода жестокое представление. Местные жители несомненно знали, кто хозяйничает в лимонной роще, и наверняка заметили дыру в стене. Угроза, произнесенная Винченцо д Альбой в день убийства, также была «театрального» свойства. Хотя никто из случайных прохожих не заметил двух убийц по ту сторону стены, их имена вряд ли оставались загадкой для местных жителей. Это убийство, намеренно совершенное на глазах у всех, предупреждало: такова окажется участь всякого, кто рискнет сотрудничать с полицией. Подобным образом группировка Фальде продемонстрировала свою силу.

    По всей вероятности, ей просто-напросто пришлось это сделать. Санджорджи вполне обоснованно предположил, что потеря фабрики по печатанию фальшивых денег отозвалась далеко за пределами территории, подконтрольной группировке Фальде. Поскольку преступникам требовалась разветвленная сеть, чтобы пускать сработанные «деньги» в оборот, доход от этого производства распределялся между многими группировками. Полицейская операция нанесла урон престижу cosca Фальде, которой пришлось срочно доказывать остальным cosche, что она не утратила влияния.

    Убивая, мафия делает это во имя безопасности всех своих членов. Она проводит переговоры, устраивает суды, ищет компромиссы, пытается оправдать свои действия перед теми, кто ее поддерживает, и показать им, что она несет за них ответственность. Круговую поруку мафиози и стремился доказать шеф полиции Санджорджи с помощью свидетельских показаний Джузеппы ди Сано. Сегодня тот, кто занимается расследованием деятельности мафии, выразился бы более откровенно: мафия убивает точно так же, как делает это государство. Она не совершает убийство, а приводит в исполнение приговор.

    Показания Джузеппы должны были стать решающим доказательством того, что мафия – нечто гораздо большее, чем пресловутый кодекс «сельской чести». Преследования, которым Джузеппа подвергалась, начиная с того ужасного дня в декабре 1896 года, подтверждали могущество мафии. «Я чувствую себя так, словно в чем-то виновна. Люди избегают меня или смотрят с презрением. Мало кто приходит ко мне в лавку за покупками, разве что те, кто не боится мафии. По счастью, рана оказалась не смертельной, но лечение стоило уйму денег. И душа моя не знает покоя, ведь они убили мою невинную восемнадцатилетнюю дочь. А еще убытки, которые я понесла… Мафия отказывается снять с меня обвинения в тех проступках, которых я никогда не совершала».

    Спустя неделю после того, как эти слова были записаны следователями, Джузеппа из окна лавки заметила, что в стене напротив появилась новая дыра. Тайные правители Палермо предпринимали ответные шаги на угрозу, которую представляли для них действия шефа полиции Санджорджи.


    Убийство дочери Джузеппы ди Сано должно было стать той нитью, распутывая которую Санджорджи выяснил бы, при каких обстоятельствах принял смерть первый из четырех погибших на фондо Лаганья. Удивительно, что, несмотря на все предпринятые меры предосторожности, Винченцо д'Альба так и не сумел уйти от судебного преследования. Через несколько дней после убийства Эмануэлы ди Сано молодой сообщник д'Альбы Джузеппе Пиддуццо Бушеми был арестован и допрошен. Бушеми, которого Санджорджи называет «дерзким молодым человеком», как и любой мафиозо, разумеется, имел алиби. Впрочем, ему помогло выйти на свободу и признание в том, что спустя десять минут после убийства в табачной лавке на улице Фальде он видел, как туда вошел бледный, трясущийся Винченцо д'Альба. Последнего тут же задержали и, в силу того, что показания Джузеппы ди Сано свидетельствовали против него, осудили и приговорили к двадцати годам тюремного заключения. Для Санджорджи показания Бушеми были поразительным и потому весьма знаковым нарушением омерты.

    Осведомители Санджорджи внутри мафии (их имена в истории не сохранились) сообщили, что скандальное поведение Бушеми привело в ярость тех мафиози, которые находились в близких отношениях с Винченцо д'Альба. Двоюродный брат Винченцо, Антонио д'Альба, владел таверной, пользовался немалым влиянием среди «людей чести» и занимался, помимо прочего, укрывательством краденого. Он сообщил другим боссам мафии о том, что Бушеми нарушил кодекс молчания; было решено устроить суд. (Призыв к справедливости, с которым Антонио обратился к мафии, в конечном счете привел к его собственной гибели – он оказался первой из четырех жертв фондо Лаганья.)

    Суд мафии над Бушеми состоялся лишь в сентябре 1897 года. Он откладывался до тех пор, пока Бушеми, которого призвали на военную службу, не приехал в отпуск. Одетый в мундир 10-го полка берсальеров, с экстравагантным черным пером в широкополой шляпе, Пиддуццо Бушеми предстал перед боссами мафии. Когда от него потребовали объяснить, почему он дал показания полиции, молодой солдат беспечно заявил, что сделал так для того, чтобы отвести подозрения от мафии, и что с самого начала планировал изменить показания в пользу своего сообщника и тем самым поставить в неловкое положение следователей. Санджорджи выяснил, что суд мафии, как ни странно, счел эти доводы убедительными и оправдал Бушеми.

    На карте явно стояло нечто более важное, чем свод законов мафии. Как часто бывает в войнах мафиозных группировок, этим «нечто» оказалась земля. Среди «присяжных» суда мафии был и глава cosca Акуасанты Томмазо д'Алео, верзила с усами, как у моржа. Он заподозрил, что Антонио д'Альба замыслил перекроить схему «покровительства», которое мафия оказывала двум богатым торговцам лимонами; взрыв бомбы на балконе их дома явился своего рода предупреждением. А поскольку Томмазо д'Алео был крестным отцом Бушеми, он почти наверняка использовал молодого солдата для того, чтобы поставить д'Альба в положение, грозившее смертью.

    Вскоре после того, как Бушеми был оправдан, состоялся еще один тайный суд – при необходимости правосудие мафии бывает весьма спорым. Антонио д'Альбу признали виновным in absentia и приговорили к смерти. Процедура исполнения приговора была тщательно спланирована. Наказание д'Альбы считалось внутренним делом мафии, поэтому показательной казни, как в случае с Джузеппой ди Сано, по которой на виду у всех открыли пальбу, решили не устраивать.

    Спустя несколько дней после оправдания Пиддуццо Бушеми зашел в таверну д'Альбы. На нем все еще была щегольская военная форма. Д'Альба мыл бочонок. Бушеми пригласил его немного прогуляться. При свете уличного фонаря между ними состоялся разговор в резких тонах. Бушеми заявил, что желает восполнить ущерб, который нанесли его чести обвинения, выдвинутые д'Альбой, и вызвал трактирщика на дуэль.

    Д'Альба принял вызов, хотя, наверное, подозревал, что его заманивают в ловушку. Согласно записанным Санджорджи показаниям юного сына д'Альбы, во второй половине следующего дня, то есть 12 сентября 1897 года, в таверну его отца зашли Томмазо д'Алео и еще один мафиозо. Они ели, о чем-то беседовали и явно не торопились уходить. Когда их попросили оплатить счет на сумму 3,25 лиры, они достали банкноту достоинством сто лир, что было явным проявлением враждебности. В половине седьмого вечера д'Альба вернулся из близлежащей лавки, куда он уходил, чтобы разменять банкноту в сто лир. Сняв два золотых кольца, золотую булавку для галстука и другие ценности, он положил их в кофейную чашку, которая стояла на полке. Затем взял свой револьвер и вышел на улицу. Вслед за ним вышли Томмазо д'Алео и другой бандит.

    Именно тогда Антонио д'Альбу в последний раз видели живым. Впрочем, мафия распространила слухи о том, что его впоследствии встречали в Северной Африке. Отец Антонио даже получило письмо из Туниса, якобы написанное его сыном. Однако к тому времени, когда пришло это письмо, полиция уже выяснила, что на самом деле в ночь своего исчезновения д'Альба был застрелен на плантации Лаганья.

    На основании тщательно проверенных сообщений осведомителей и кропотливого изучения уже имевшихся свидетельств Санджорджи начал по крупицам составлять картину деятельности мафии. Он обнаружил, что в своей деятельности мафия опирается не столько на «необузданную дикарскую гордость», но и на законы, юридические процедуры и на систему территориального контроля. Расследование убийств на плантации Лаганья постепенно привлекло внимание Санджорджи к самым знаменитым и состоятельным семействам Сицилии – династиям Флорио и Уитейкеров. Санджорджи выяснил, что каждое из этих семейств уживается с мафией по-своему. Одно не скрывало связей с бандитами, другое скорее мирилось с их существованием, но оба были навечно втянуты в сферу интересов мафии.

    Европейские короли и принцы часто посещали Сицилию. На острове было место, где их всегда радушно принимали, – вилла, расположенная в частном парке, в Оливуц-це, что в Конка Д'Оро. Она принадлежала Игнацио Флорио младшему. В 1891 году, в возрасте двадцати трех лет, Игнацио получил в наследство самое большое состояние в Италии. Говорили, что только в Палермо 16 000 человек «едят его хлеб». В сферу широких деловых интересов семейства Флорио входила добыча серы, легкая и тяжелая промышленность, ловля тунца, гончарное дело, страхование, финансы, производство и сбыт марсалы (вино, производимое на Сицилии), а также морские перевозки. Семейство Флорио было главным держателем акций NGI (Navi-gazione Generale Italiana) – ведущей итальянской судоходной компании, которая считалась одной из крупнейший в Европе.

    Но когда Игнацио-младший вступил в наследство, дели семьи, владевшей столь сказочным богатством, уже стали приходить в упадок. Компания NGI разбогатела на государственных контрактах и субсидиях, полученных благодаря политическим связям, которые кропотливо налаживал отец Флорио младшего. Когда он умер, выяснилось, что компания фактически неконкурентоспособна. К тому же политический и экономический центр страны неумолимо перемещался на север, в Геную, Турин и Милан. Влияние семейства Флорио стремительно уменьшалось. Перед тем как ему исполнилось сорок лет, Игнацио младший окончательно утратил контроль над состоянием, созданным усилиями трех поколений. В 1908 году он был вынужден продать принадлежавшие семье активы компании NGI. Есть все основания считать этот год годом окончания эпохи экономического процветания Палермо, которая началась в 1891 году, когда Игнацио стал главой семьи. В то время все высшее общество Сицилии вращалось вокруг семьи Флорио, хотя финансовое могущество последней уже шло на убыль. Пресса называла столицу Сицилии «Флориополисом», но эпоха последнего расцвета Палермо близилась к концу и вскоре он перестал входить в число великих европейских городов.

    Игнацио Флорио младший был типичным горожанином. Он несомненно обладал некоторыми способностями, но вел беспутный образ жизни. Игнацио сделал на руке татуировку, изображавшую японку. Почти вся его одежда была пошита в Лондоне. Он носил галстуки от Муленгема, шляпа от Лока и Тасса, а костюмы от Мейера и Мортимера, обслуживавших самого принца Уэльского. По утрам он выходил с розовой гвоздикой в петлице, а по вечерам ее сменяла гардения. В 1893 году, точно так же, как в свое время поступил его отец, Игнацио укрепил свой статус в обществе, вступив в брак с титулованной дамой Франкой Джаконой ди Сан-Джулиано, которая считалась одной из красивейших женщин Европы. Спустя несколько месяцев после свадьбы, когда Франка в первый раз забеременела, он уехал в Тунис на сафари, в сопровождении пятидесяти носильщиков и десятков верблюдов. По возвращении Франка обнаружила у него в вещах женское нижнее белье. Чтобы успокоить супругу, Игнацио подарил ей нить крупных жемчужин. Процедура покаяния неоднократно повторялась на протяжении всего брака. Говорят, что таким образом Франка накопила драгоценностей общим весом в тридцать килограммов.

    Несмотря на разгульный образ жизни мужа, Франка быстро сделалась первой дамой высшего общества Палермо. Она покровительствовала искусству. Ее зеленые глаза, оливковую кожу и стройную фигуру восхвалял поэт Габриэле д'Аннунцио. То, что она позволила сделать модному художнику Джованни Болдини набросок со своих ног, стало причиной небольшого скандала. Будучи сторонницей вольного стиля, она носила нити жемчуга, свисавшие до колен. Франка Флорио считала деньги средством, с помощью которого можно показать себя. Даже в конце жизни она продолжала упорно не замечать того факта, что финансовое положение семьи ухудшается. В начале XX века, когда подступила старость, она, чтобы сделать свое лицо «гладким, как фарфор», одной из первых решилась на пластическую операцию, которую ей сделали в Париже.

    В своем докладе Санджорджи сообщает, что однажды утром в начале 1897 года слуги разбудили Игнацио и Франку Флорио очень рано. Игнацио пришел в ярость, обнаружив, что ночью вилла была ограблена и пропало некоторое количество произведений искусства. Однако тем, кого больше всего возмутило столь наглое ограбление, был не commendatore Игнацио Флорио-младший, а человек, которого он отругал и которому приказал исправить положение. Этого человека звали Франческо Ното – садовник семейства Флорио, крепкий, широкоплечий, с лысым черепом и закрученными вверх кончиками усов, который не позволил бы никому, кроме Флорио, устроить ему нагоняй. Игнацио прекрасно знал, что на самом деле его садовник является главарем мафиозной группировки Оливуцца. Младший брат и помощник Ното, Пьетро, тоже работал на вилле Флорио – он выполнял обязанности охранника. Столь незначительные, на первый взгляд, должности не должны вводить в заблуждение, поскольку на самом деле они имели огромное стратегическое и символическое значение, позволяя защищать виллу, принадлежавшую богатейшему сицилийскому семейству, вокруг которого вращалось все высшее общество Палермо. Фактически ограбление виллы Оливуцца было направлено против братьев Ното, и они знали, кто его осуществил.

    Шеф полиции Санджорджи выяснил, что поводом для ограбления стало событие, случившееся несколько недель назад. Группа мафиози, которой руководили братья Ното, похитила десятилетнюю Одри Уитейкер. В тот день девочку вывезли на верховую прогулку в расположенный на северозападной окраине Палермо королевский парк Ла Фаворита, где богатые бездельники часто охотились на перепелов и устраивали скачки и конкуры. Четверо выскочивших из кустов бандитов напали на конюха, которому семейство Уитейкеров поручило защиту своей дочери. Конюха избили и прививали к лошади, а Одри увезли в неизвестном направлении. Ее отец Джошуа («Джосс») Уитейкер получил письмо с вежливым требованием заплатить выкуп в 100 000 лир.

    Санджорджи прекрасно знал, кто такие Уитейкеры. Эта семья принадлежала к наиболее влиятельной династии английских бизнесменов, обосновавшихся на Сицилии. (Британская колония в Палермо возникла и укрепилась еще во времена наполеоновских войн, когда Королевские вооруженные силы оккупировали остров.) Как и их друзья из семейства Флорио, Уитейкеры получали доходы от продажи марсалы. В 1901 году их, как и семейство Флорио, пригласили в Лондон на церемонию похорон королевы Виктории. Помимо прочего, разросшееся семейство Уитейкеров в значительной степени было проводником английского образа жизни, которому на их примере обучалось высшее общество Палермо. Именно они познакомили сицилийцев с обычаем проводить приемы в садах. На заднем дворе виллы ставился шатер, где гостям подавали необычные кушанья. Уитейкеры основали благотворительное общество помощи брошенным младенцам, общество по защите животных, а также открыли в Палермо футбольный и крикетный клубы. Эффи Уитейкер, мать маленькой Одри, была весьма эксцентричной особой. Она ездила по Палермо в карете, а на плече у нее сидел попугай. Птица клевала лежавшие в серебряной коробке семечки подсолнуха, а для того, чтобы убирать птичий помет, имелась специальная серебряная лопаточка. Другой страстью Эффи был лаун-теннис. В саду Уитейкеров имелось три корта, которые назывались, соответственно, Инферно (преисподняя), Пургаторио (чистилище) и Парадизо (рай). Общественное положение гостя во многом определялось тем, каким кортом ему или ей разрешалось воспользоваться. Во время игры попугай Эффи летал над игроками. Во время одного из матчей юный Винченцо, брат Игнацио Флорио, явно не разделявший сентиментального отношения англичан к животным, застрелил эту изнеженную птицу, сидевшую в тот момент на дереве.

    Похищение Одри Уитейкер было далеко не первым конфликтом семейства Уитейкеров с мафией. Уитейкеры не были связаны с этой преступной организацией столь тесно, как Флорио. В молодости брат Джосса Джозеф «Пип» Уитейкер получил целый ряд писем с изображением черепа и скрещенных костей. Авторы этих писем требовали от него денег. Наставники Пипа из Харроу наверняка одобрили бы его манеру блефовать. «Я прекрасно знал, кто является главой местной мафии, – вспоминал он, – и потому отправил ему послание, в котором уведомил, что в случае моей смерти эти письма с указанием его имени будут доставлены в полицейский участок. После этого у меня не возникало никаких осложнений». Спустя несколько лет, когда невестка Джосса прогуливалась по саду семейной виллы, чья-то высунувшаяся из-под ограды грубая рука схватила ее за ногу. На этот раз реакция семьи была более взвешенной. Уитейкеры решили, что, если этот инцидент является угрозой, его лучше не предавать огласке. К тому времени часть семейной собственности уже находилась под «опекой» мафиози.

    После того как похитили его дочь, Джосс Уитейкер тоже решил молчать. Он сразу же выплатил требуемую сумму и наотрез отказывался признавать факт похищения. Спустя несколько дней малютка Одри вернулась домой. Загадочные источники Санджорджи не только открыли тайну похищения Одри Уитейкер, но и сообщили о том, что огромный выкуп привел к разногласиям внутри мафиозной группировки Оливуцца. Двое ее членов, кучеры Винченцо Ло Порто и Джузеппе Карузо, остались недовольны полученной долей. Они решили пойти на рискованный шаг, sfregio. Как поясняет Санджорджи, слово sfregio является чрезвычайно употребительным в мафиозной терминологии и имеет два тесно связанных друг с другом значения. Во-первых, sfregio – это обезображивающая рана, а во-вторых, что более важно, публичное оскорбление, в результате которого человек теряет лицо. Поскольку мафия стремится к безраздельному владению конкретной территорией, самым страшным sfregio является ущерб, нанесенный собственности, «охраняемой» другими мафиози. Как выразился Санджорджи, «одним из канонов мафии является признание сфер деятельности ее членов. Отрицание права исключительности на закрепленной территории представляет собой личное оскорбление».

    Именно Ло Порто и Карузо украли произведения искусства, находившиеся на вилле Флорио. Это ограбление и было sfregio, дабы опорочить руководителей клана Оливуццы. Нагоняй, который Игнацио младший устроил Франческо Ното, вызвал у всех тревогу. Вновь цитирую Санджорджи: «Эти два кучера достигли поставленной цели, которая заключалась в том, чтобы унизить своего босса и его помощника».

    Впрочем, братья Ното отреагировали на sfregio с удивительным спокойствием. Во-первых, они сделали все, чтобы восстановить свою репутацию, которую потеряли в глазах Игнацио Флорио. Они пообещали двум похитителям большую часть денег, полученных за возвращение Одри Уитейкер, и даже вознаграждение за возврат награбленного на вилле Флорио. Таким образом, спустя всего несколько дней проснувшихся Флорио ожидал еще один, но на сей раз более приятный сюрприз: пропавшие вещи, все до единой, были возвращены и лежали на тех самых местах, откуда их похитили.

    После возвращения имущества Флорио садовник и охранник взялись за Ло Порто и Карузо. Убийство любого «человека чести» – событие, вызывающее обеспокоенность всей преступной организации. Но в данном случае были затронуты интересы семейства Флорио, «кормившего» мафию, поэтому требовались решительные меры. После того как братья Ното тайно сообщили главарям других группировок о поведении Л о Порто и Карузо, состоялось слушание дела, в котором принимали участие главари восьми мафиозных cosche. Собрание проходило на территории клана Фальде, а не на территории Оливуцца, что лишний раз говорило о причастности к решению этого вопроса всей организации. Братья Ното явно рассчитывали на большее, нежели просто обвинительный приговор. По мнению Санджорджи, они желали общего одобрения смертной казни, – и добились того, что хотели. Чтобы избежать подозрений и как следует спланировать убийства, мафии потребовалось несколько месяцев.

    Исполнение приговора назначили на 24 октября 1897 года. В тот день обоих кучеров заманили на плантацию Лаганья под предлогом того, что там якобы состоится очередное ограбление. На плантации их поджидали убийцы – по одному от каждого мафиозного клана. Сначала в Ло Порто и Карузо выстрелили те, кто привел кучеров в Лаганью. Другие мафиози, дождавшись, когда приговоренные поднимутся на ноги, прикончили их. Изрешеченные пулями тела сбросили в подземелье, а сверху кинули четвертый и последний труп – тело молодого мафиозо, казненного на этой же плантации за кражу имущества своего босса. За неделю до убийства кучеров он был убит несколькими выстрелами в голову, когда сел за стол, будучи уверен в том, что сейчас начнется карточная игра.

    Санджорджи предстояло не только рассказать о групповых расправах и вымогательстве и объяснить, при каких обстоятельствах четверо пропавших мужчин расстались с жизнью, но и доказать это на суде и представить подтверждение существования организации, которую он именовал «тайным братством». Ему не хватало свидетелей. Однако вскоре найтись еще два свидетеля; что примечательно, ими снова оказались женщины.

    Когда жены казненных кучеров обнаружили, что стали вдовами, мафиози рассказали им вымышленную историю о героической гибели мужей, которых якобы убили люди из соперничавшей шайки за то, что они отказались участвовать в похищении брата Игнацио Флорио – подростка Винченцо, подстрелившего попугая. Другими словами, вдовам сказали, что их мужья погибли потому, что оставались верными слугами семьи Флорио, а не потому, что они обокрали их виллу.

    Спустя несколько недель этот обман был раскрыт матерью Игнацио, грозной баронессой Джованной д'Ондес Тригона. Двадцать девятого ноября 1897 года, вскоре после того как запах разложившейся плоти выдал местонахождение сброшенных в колодец трупов, баронесса покинула виллу Флорио в Оливуцце и поехала в женский монастырь, на который много жертвовала. На пути ей встретилась вдова Винченцо Ло Порто, которая принялась умолять баронессу о помощи. Но ее надежды рухнули, когда баронесса изрекла: «Не отнимайте у меня время. Ваш муж был вором, который вместе с Карузо ограбил мой дом».

    Когда обе вдовы решились обратиться в полицию, Санджорджи получил прямое доказательство того, что баронесса знает всю подоплеку этого ограбления. Она считала, что Ло Порто получил по заслугам и явно была осведомлена лучше, чем вдовы убитых мафиози и чем полиция, обнаружившая тела, но не слишком далеко продвинувшаяся в расследовании. Напрашивался следующий вывод: всем членам семейства Флорио осторожно намекнули, что двое воришек плохо кончили, пострадав за свою возмутительную дерзость. Поскольку порядок был восстановлен частным образом, никому из Флорио не пришло в голову сообщить об этом в полицию. Более того, их причастность к убийствам могла оказаться даже более явной. Санджорджи не знал, о чем говорил Игнацио младший со своим садовником-мафиози в то утро, когда ему сообщили о краже. Есть все основания предположить, что в ходе этого разговора Игнацио обронил некий намек, предопределивший судьбу воров.

    При изложении, как всегда обстоятельном и подробном, этой истории Санджорджи пользуется заявлениями, которые сделали обе вдовы. Он также указывает, что было бы полезно для расследования допросить баронессу Флорио. Долг повелевал ему сделать это, но нетрудно представить себе исполненную горькой иронии улыбку на лице Санджорджи, когда он пишет:

    «Синьора Флорио является благочестивой и знатной дамой. Трудно сказать, чем она обладает в большей мере: огромным богатством, которое находится в ее полном распоряжении, или общеизвестными достоинствами своей необычайно благородной души. Поэтому, если бы ее пригласили дать показания под присягой, вполне вероятно, что она либо отказалась бы прийти, либо сумела бы скрыть от правосудия факт своей встречи со вдовой Ло Порто».

    У Санджорджи не было ни единого шанса удовлетворить свое желание: власть, которой обладали Флорио, ставила их выше закона. С другой стороны, и без баронессы Санджорджи располагал тремя свидетелями, которых готовили к даче показаний. Эти три женщины понесли по вине мафии тяжкие утраты, но увы – показания ни одной из них не могли стать решающим доводом в пользу раскрытия сути мафии.

    Санджорджи составлял свой доклад на протяжении 1898 года и продолжал заниматься этим в первые месяцы 1899 года. Он постоянно сталкивался с противодействием мафии. Брат одного из кучеров, убитых за ограбление виллы Флорио, был вынужден покончить жизнь самоубийством, поскольку его подозревали в сотрудничестве с властями. Страну пришлось покинуть одному из осведомителей Санджорджи, который, по всей вероятности, был главным источником информации о трупах в колодце. Санджорджи обеспечил этому человеку безопасный выезд, а полиция снабдила его паспортом. Но все оказалось тщетно: наемный убийца настиг этого человека в Новом Орлеане и отравил его. Санджорджи признавался, что у него были сомнения относительно того, сумеет ли он довести свое расследование до суда. Он жаловался, что судья, который вел это дело, – человек, «крайне подверженный чужому влиянию и малодушный». Между тем мафия снова и снова давала знать, что она продолжает свою войну. По-прежнему совершались убийства и исчезали люди. Из преступного мира приходили вести о переговорах, о создании новых альянсов и о нарушениях перемирий.

    25 октября 1899 года Санджорджи получил шанс. На месте преступления был взят с поличным «человек чести». Жертва нападения уцелела; к удивлению Санджорджи этой жертвой оказался не кто иной, как, повторяя слова шефа полиции, бывший «главарь региональной организации и один из верховных руководителей мафии». Сухопарого мужчину лет пятидесяти звали Франческо Сиино. Он был главарем клана Маласпина и успешно занимался торговлей лимонами. До недавних пор он занимал место на самой вершине мафиозной пирамиды, о которой полиции стало известно благодаря сведениям из тайных источников.

    Санджорджи немедленно ухватился за этот шанс, снова поставив себе целью оказать давление на тот участок, который он считал наиболее слабым, – на женщин. Надежно спрятав Сиино, он распустил слух, что раненый главарь вот-вот умрет. Затем он устроил очную ставку между женой Сиино и арестованным за нападение на Сиино «человеком чести». Будучи не в состоянии сдерживать чувства, женщина кричала: «Infame,Infame» (Это оскорбительное слово, которым мафиози обычно называют предателей, переводится как «бесчестный подонок».) Выяснилось, что на счету Сиино и его сообщников целая серия убийств. Вскоре Франческо Сиино узнал о том, что его жена разговаривала с шефом полиции Санджорджи, и тоже перестал запираться и поведал о тех, кого он называл «компанией друзей». Теперь у Санджорджи был pentito, необходимый для того, чтобы выстроить обвинение.

    Допросы перебежчика постепенно позволили Санджорджи понять сущность междоусобной войны мафии, взглянуть на нее изнутри. Санджорджи осознал, что эта война представляет собой не просто хаотическую перестрелку между отдельными бандами, а является результатом разброда в организации. При этом, даже во время войны, мафия соблюдает свои правила, говорит на своем языке, ведет свою дипломатию и даже пользуется собственным историческим опытом.

    К тому времени, как полиция выяснила, что Франческо Сиино занимал пост «главаря региональной организации и является одним из верховных руководителей мафии», власть уже ускользала из его рук. Теперь власть над мафией, всегда зависевшая от денег и влияния, находилась в руках альянса, который составили главы семейств Пассо Ди Ригано, Пиана деи Колли и Перпиньяно. Верховным же главой союза был дон Антонио Джамонна, тот самый «неразговорчивый, напыщенный и подозрительный» мафиозо, который добился многого в 60-е годы XIX века, под покровительством барона Николо Турризи Колонны. В 70-е годы он подвергался судебным преследованиям в связи с делом доктора Гаспаре Галати. В 1898 году Джаммона владел большим домом на улице Каваллаччи, в том же пригороде Пассо Ди Ригано, где семьдесят восемь лет тому назад он появился на свет. Его сын был капо, руководивший повседневной деятельностью в этом районе, а сам старик, как отмечает Санджорджи, все еще оставался «мозговым центром» мафии: «Обладая огромным опытом, накопленным за долгие годы пребывания в среде преступного мира, он своими советами направлял деятельность мафии. Он давал указания, как совершать преступления и выстраивать защиту, в особенности подыскивать алиби». Тот факт, что Джаммона по-прежнему сохранял свое влияние, свидетельствовал о том, что мафиози успешно переросли статус неорганизованных головорезов. К тому времени «тайное братство» вот уже четыре десятилетия являлось неотъемлемой частью общественной жизни Палермо.

    Поводом к началу междоусобной войны, которая то вспыхивая, то затихая, продолжалась в период с 1897 по 1899 годы, была полицейская облава на фальшивомонетчиков клана Фальде, та самая облава, в содействии которой в конце 1896 года обвиняли Джузеппу ди Сано. Именно дон Антонино Джаммона пытался смягчить удар, полученный в результате утраты фабрики. В январе 1897 года состоялось совещание главарей восьми cosche: Пиана деи Колли, Акуасанты, Фальде, Маласпины, Удиторе, Пассо Ди Ригано, Перпиньяно и Оли-вуццы. Как и прежде председательское место занял Фран-ческо Сиино. Поскольку утрата фабрики привела к снижению доходов, атмосфера была жаркой. Джаммона чувствовал слабость Сиино и решил воспользоваться ситуацией в своих целях. Понимая, что его авторитет поставлен под сомнение, Сиино поднялся и произнес следующую фразу: «Что ж, если меня больше не уважают, пусть каждая семья решает и действует по собственному усмотрению!» Заседание продолжили, но лишь для того, чтобы определить сферы влияния каждой группировки. Вскоре после этого совещания семейство Джаммона принялось устраивать набеги на район, находившийся под «покровительством» Сиино. Однако Сиино не поддавался на провокации. Обе стороны прекрасно знали, какому риску подвергнутся в том случае, если их сочтут зачинщиками конфликта.

    Развитие противостояния ускорило появление одного молодого сумасброда, племянника Франческо Сиино и помощника главаря группировки Удиторе. Как сообщает Санджорджи, Филиппо Сиино был «весьма горячим, самонадеянным и дерзким молодым человеком». Он стал посылать старику Джаммоне письма с угрозами. В ответ на эти угрозы около сорока мафиози высших рангов собрались на сходку в строении, где у дона Антонино стоял пресс для давки маслин. Не делая никаких конкретных заявлений, старый босс тем не менее ясно дал понять, кто является автором подметных писем. Один из собравшихся предложил Франческо Сиино без лишнего шума унять своего племянника.

    Вместо этого семейство Сиино срезало несколько опунций на плантациях Джаммоны. Сами по себе эти мясистые, плодоносящие кактусы не представляли интереса, но тот факт, что их срезали, был явным sfregio. Ответные действия семейства Джаммона носили ограниченный характер: они уничтожили растения на участке, который находился под охраной молодого Сиино. Тот не пожелал утихомириться и снова нанес ущерб собственности Джаммоны.

    Дону Антонино предстояло решить тактическую задачу. Молодой Филиппо Сиино не обладал собственностью. Санджорджи поясняет, что формально повторный налет, в результате которого вновь пострадал бы участок под защитой молодого Сиино, наверняка истолковали как sfregio владельцу участка, а не его охраннику. А Джаммона стремился вовсе не к этому, ведь оскорбление, нанесенное землевладельцу, могло доставить неприятности всей организации. Поэтому Джаммона решил нанести удар по складу, расположенному на земле, которую арендовал бывший верховный руководитель мафии Франческо Сиино. Конфликт обострялся. После того как горячий Филиппо Сиино в третий раз уничтожил посадки, семейство Джаммона решило, что пришло время начать войну.

    С самого начала семья Сиино оказалась в незавидном положении. Когда люди Джаммоны вытеснили их из лимонных рощ, где они занимали места надсмотрщиков, Сиино потеряли не только доходные места, но и участки земли в районе Конка Д'Оро. Решающий момент противостояния наступил на закате 8 июня 1898 года, когда четыре посланца Джаммоны выследили и застрелили на улице Филиппо Сиино. Сведения о передвижениях намеченной жертвы они получали от источника в стане Сиино.

    Помимо этих сведений Санджорджи узнал и о невинных жертвах противостояния. Эти данные подтверждали (если такое подтверждение еще кому-то требовалось), что мафиози убивают не только своих. Однажды убийцам, которых нанял Джаммона, было поручено выследить одного особенно ловкого человека Сиино. Случилось так, что они вышли на его брата и застрелили невиновного. Когда они уходили по заранее разработанному маршруту, их заметил семнадцатилетний пастух Сальваторе ди Стефано. Спустя месяц люди Джамонны хладнокровно вернулись, чтобы убрать пастуха, который мог дать против них показания. Сальваторе, разувшись и закатав брюки, поливал растения. Решившись на импровизацию, убийцы утопили его в колодце, на край которого поставили обувь, чтобы создать видимость несчастного случая. Именно к такому выводу и пришла полиция, прибывшая на место преступления.

    К тому времени, когда произошло убийство пастуха, Франческо Сиино уже нашел убежище в Ливорно, в провинции Тоскана, где у него были партнеры по торговле цитрусовыми. Там он присоединился к трем уцелевшим племянникам, которые лишились своей работы в лимонных рощах Сицилии. Фундамент власти семейного клана Сиино разрушался на глазах. Между тем убийства продолжались, полиция конфисковала лицензии на ношение оружия у всех наиболее заметных мафиозных кланов, включая представителей семейств Джаммона и Сиино. В ответ мафия стала искать заступников среди политических деятелей и представителей высшего общества. Целый ряд общественных деятелей – парламентарии (в том числе и дон Раффаэле Палиццоло), деловые люди и даже одна принцесса – буквально выстроился в очередь, чтобы дать положительные рекомендации, необходимые для возвращения лицензии на ношение оружия. Сами Джаммона воспользовались поддержкой старого друга семьи, сына барона Николо Турризи Колонны. Что касается Сиино, они тщетно пытались найти того, кто замолвил бы о них словечко. Среди симпатизировавших мафии буржуазных кругов Палермо прошел слух, что члены семьи Сиино исключены из «общества чести». В итоге Сиино оказались предоставлены судьбе.

    Санджорджи сообщает, что в декабре 1898 года вернувшийся в Палермо Франческо Сиино собрал своих людей для того, чтобы разъяснить им сложившуюся ситуацию. «Мы посчитали своих и посчитали чужих. Всего нас сто семьдесят, включая cagnolazzi («бешеные псы» – так называли молодых хулиганов, которым только предстояло вступить в ряды общества). Их – пятьсот, У них больше денег. И у них есть связи, которыми мы не располагаем. Значит, мы должны заключить мир». На следующей сходке главарей, состоявшейся в мясной лавке на улице Стабиле, перемирие состоялось. После этого Сиино вновь уехал в Ливорно, а за ним последовала и вся его семья, уничтоженная как в военном, так и в политическом смысле. Клану Джаммона оставалось лишь подавить последние очаги сопротивления. Держись Сиино подальше от Палермо, он никогда не стал бы тем свидетелем, в котором столь отчаянно нуждался Санджорджи. Но следующей осенью его вынудили совершить последний визит в Палермо. Того времени, в течение которого Сиино оставался в городе, хватило клану Джаммона на попытку лишить его жизни. Франческо Сиино оказался для Санджорджи настоящей находкой. Наконец пришло время, когда шеф полиции мог отложить в сторону бумаги и приступить к арестам.

    В ночь с 27 на 28 апреля 1900 года Санджорджи приказал устроить облаву на мафиози, список которых приведен в его докладе. Чтобы предотвратить утечку информации, полицейским и карабинерам, принимавшим участие в операции, сообщили о задании в последнюю минуту. Были немедленно арестованы тридцать три подозреваемых. В последующие месяцы такая же участь ожидала и многих других. В октябре 1900 года префект Палермо докладывал, что Санджорджи настолько снизил активность мафии, что теперь она «затихла и бездействует».

    Будучи опытным борцом с мафией, Санджорджи прекрасно понимал, насколько сложно добиться ощутимых результатов. Шеф полиции также понимал, что, если он хочет получить шанс на успех, ему обязательно понадобится политическая поддержка, и потому разослал свой доклад не только судебным властям Палермо, но и правительству в лице генерала Луиджи Пеллу. Он лично удостоверился в том, что Пеллу через префекта Палермо получил копию доклада. Еще в ноябре 1898 года Санджорджи написал сопроводительное письмо, которое адресовал префекту, но которое на самом деле предназначалось премьер-министру.

    «Мне в особенности необходимо Ваше уважаемое всеми и справедливое вмешательство и Ваше влияние на судебные власти. Мне также необходима Ваша поддержка в делах, связанных с правительством. К сожалению, главари мафии находятся под покровительством сенаторов, членов парламента и прочих влиятельных фигур, которые их защищают и которых, в свою очередь, защищают сами мафиози».

    Чтобы защититься от людей, подобных Санджорджи, мафия создала систему круговой поруки. Эта система охватывала все слои общества, начиная с богачей Флорио и заканчивая женщинами, которые жили неподалеку от Джардино Инглезе и которые бойкотировали лавку Джузеппы ди Сано. Чтобы успешно бороться с этой системой, Санджорджи требовалась поддержка решительно настроенного правительства. Однако, к сожалению для Санджорджи и для Сицилии, возникшие было политические возможности нанести решительный удар по мафии исчезли в тот самый миг, когда после месяцев напряженной работы стали появляться первые ее результаты.

    Летом 1900 года, вскоре после организованной Санджорджи облавы, кризис конца 1890-х, который привел к власти в Риме генерала Пеллу, подошел к своему драматическому финалу. В июле 1900 года король Италии поплатился за продажность и бессмысленную жестокость правительства и погиб от пули анархиста, застрелившего его возле королевского дворца в Монце. К тому времени экономика страны была на подъеме, кризис заканчивался. За месяц до гибели короля было сформировано более либеральное правительство. Тогда же генерал Пеллу ушел в отставку, и шеф полиции Палермо остался без поддержки в Риме.

    Санджорджи почувствовал противодействие, первым признаком которого стали упреки в том, что расследование продвигается слишком медленно. Главный прокурор города оказался весьма привередливым. Формально именно ему Санджорджи направлял материалы своего доклада. Однако после каждого нового ареста прокуратура, чтобы обновить доказательную базу, возвращала дело судье, с которым работал Санджорджи. Лишь в мае 1901 года, то есть спустя год после первых арестов, началось судебное разбирательство на основании материалов, подготовленных Санджорджи. Из сотен членов мафии лишь восемьдесят девять оказались на скамье подсудимых. Они обвинялись в принадлежности к преступному сообществу, организовавшему убийства четырех пропавших. Главный прокурор счел улики недостаточно серьезными для того, чтобы привлечь к суду других мафиози. Самым заметным из тех, кого отпустили, был дон Антонино Джаммона. Самый старый из всех известных главарей мафии снова оказался на свободе. Его оставили в покое, позволив тихо доживать свои дни.

    Санджорджи никогда не жаловался на главного прокурора, неаполитанца по имени Винченцо Козенца. И все же, отправляя копии доклада правительству в Риме, он, по всей вероятности, надеялся на поддержку, которая поможет ему противостоять Козенце. Санджорджи вряд ли удивился бы, доведись ему узнать, что за месяц до начала судебного разбирательства и спустя почти два с половиной года с того момента, как он отправил первый фрагмент своего доклада Козенце, тот сделал новому министру внутренних дел следующее письменное заявление: «В ходе исполнения своих служебных обязанностей я так и не заметил каких-либо признаков существования мафии». Должно быть, у Санджорджи имелись подозрения относительно того, что главный прокурор Козенца является ключевым компонентом той системы, которую мафия создала для защиты от правосудия. Возможно, доказательством успешной деятельности Козенцы является то, что о нем до сих пор имеется чрезвычайно мало сведений. И если шефа полиции Санджорджи можно назвать незаметным героем борьбы с мафией, то главного прокурора Козенцу, по всей вероятности, можно назвать незаметным злодеем.

    В мае 1901 года наконец начался суд, которого так долго добивался Санджорджи. На процессе присутствовали огромные толпы народа и ход судебного разбирательства широко освещался в прессе. Все жители Палермо увидели, какую работу проделал шеф полиции. Главным свидетелем обвинения выступал бывший «верховный босс» Франческо Сиино. Невозможно утверждать со всей определенностью, но, судя по всему, Сиино интуитивно почувствовал изменение политического климата и понял, в каком направлении будет развиваться судебное разбирательство. Он решил пойти на мировую со своими бывшими коллегами. Находившиеся в огороженном решеткой месте для обвиняемых мафиози, затаив дыхание, ловили каждое произнесенное им слово. Он утверждал, что никогда не рассказывал шефу полиции Санджорджи о существовании преступного сообщества.

    Затем дали показания другие свидетели. Человек, владевший земельным участком, расположенным по соседству с плантациями Джаммоны, утверждал, что «они всегда проявляли щедрость в отношении тех, кто с ними имел дело. Любой скажет вам о них только хорошее». Вызванный для дачи свидетельских показаний Джосс Уитейкер отрицал факт похищения своей малолетней дочери. Игнацио Флорио младший даже не соблаговолил появиться в суде. Он прислал письменное заявление, в котором отрицал, что когда-либо беседовал с братьями Ното об ограблении своей виллы. Кто-то из работников, обслуживающих семейство Флорио, заявил, что охранник (и помощник главаря мафии) Пьетро Ното является «благородным человеком», который заслуженно пользуется уважением со стороны семейства Флорио и что ему даже несколько раз доверяли перевозку драгоценностей Франки Флорио стоимостью восемьсот тысяч лир.

    Но по крайней мере один свидетель не подвел Санджорджи. Несмотря на все угрозы, Джузеппа ди Сано, которой пришлось ночью спасаться бегством из своей лавки, вновь проявила мужество и рассказала об убийстве своей дочери. Такое же мужество проявили и вдовы двух кучеров.

    Десятки адвокатов состязались друг с другом в красноречии, когда им было предоставлено заключительное слово. Указывая на то, что уголовные дела против огромного количества мафиози рассыпались на стадии следствия, они пытались убедить всех в том, что обвинение вообще не располагает убедительными доказательствами. Какое же это преступное сообщество, вопрошали они, если его члены постоянно вовлечены в кровавые междоусобицы? Один защитник доказывал, что слово «мафия» происходит от арабского «ма-аф», что означает «преувеличенное отношение к собственной исключительности». Это отношение, говорил он, является пережитком эпохи Средневековья, когда все сицилийцы в большей или меньшей степени обладали подобным самомнением. Судебные заседания регулярно прерывались похожими на волчий вой воплями одного из обвиняемых, который таким способом заявлял о своей невменяемости.

    В июне 1901 года лишь тридцать два мафиози, в число которых вошли братья Ното, сын Антонино Джаммоны и Томмазо д'Алео, были признаны виновными в организации преступного сообщества. Большинство из них тотчас освободили, поскольку суд принял во внимание срок, который они провели в заключении, пока велось следствие. Столь мизерную победу Санджорджи воспринял как поражение. Отвечая на вопросы, связанные с этим делом, он, изменив своим привычкам, не скрывал горечи: «Иначе и быть не могло, если люди, которые вечером осуждают мафию, утром начинают ее защищать».

    Казалось бы, столь плачевные результаты подготовленного Санджорджи процесса, должны были заставить политиков предпринять решительные усилия, направленные на дальнейшую борьбу с мафией и системой ее защиты. Но итальянская политическая жизнь еще только возвращалась в спокойное русло после потрясений 1890-х годов. Для находившихся в Риме политиков борьба с мафией вновь стала нежелательным препятствием, которое мешало выполнению главной задачи правительства – заключению неустойчивых соглашений между фракциями. В итоге перемирия заключались везде, где это было возможно. Если политик был родом из Западной Сицилии – и особенно если он имел тесные контакты с теми, кто лоббировал в парламенте интересы судоходной компании Флорио, – бессмысленно было задавать такому человеку вопросы о «компании друзей». Доклад Санджорджи отправили в архив.

    Но дело о четырех пропавших было не единственной нитью, которую распутывал шеф полиции Санджорджи. В августе 1898 года, отправляя Санджорджи в Палермо, генерал Пеллу, помимо прочего, дал ему указание внимательно ознакомиться с деятельностью одного из самых заметных людей города, дона Раффаэле Палиццоло.

    Убийство Нотарбартоло

    Маркиз Эмануэле Нотарбартоло ди Сан-Джованни был первым «высокопоставленным лицом», первым представителем сицилийской элиты, павшим от рук мафии. Лишь спустя столетие после возникновения мафии ее жертвой стала фигура такого уровня. Эмануэле Нотарбартоло был одним из выдающихся граждан Сицилии. В 1870-е годы он в течение трехлетнего срока занимал пост мэра Палермо. Его правление отличалось бескомпромиссной честностью. Решительная борьба Нотарбартоло с коррупцией в таможенной службе сделала его врагом мафии. Затем он был назначен управляющим Банка Сицилии. На этом посту Нотарбартоло оставался вплоть до 1890 года. Выполняя поставленную задачу, он всегда действовал открыто и энергично, что в конечном счете стоило ему жизни. Случившееся в 1893 году убийство и серия сенсационных судебных процессов, которые имели место в течение всего последующего десятилетия, раскололи сицилийское общество и привели в шок всю Италию, выставив напоказ связи мафии с политиками, судебными чиновниками и полицией. Если процесс, подготовленный Санджорджи, не получил общенационального значения и практически не освещался в центральной прессе, то дело Нотарбартоло, напротив, стало новостью номер один.

    Много лет спустя ставший морским офицером сын Нотарбартоло, Леопольдо, написал биографию своего отца. Рассказывая о трагедии Нотарбартоло, он сообщает и о той роли, которую сам сыграл в последовавшие за убийством ужасные дни. Убитый горем и охваченный воспоминаниями об отце, лейтенант Леопольдо, которому тогда было всего лишь двадцать три года, вспоминает события трех последних месяцев, которые он, находясь в отпуске, провел в кругу семьи. Леопольдо пытался найти хотя бы малейший намек, который подсказал бы ему, кто мог убить отца. Мысленно он возвращался к тем временам, когда он и все его родственники вместе проводили время в семейном поместье Мендолилла. Это поместье воплотило в себе все, что так ценил отец юноши. Оно было символом упорного труда и убежищем, на время освобождавшим от забот, которыми кишел город в сорока километрах к северо-западу. Теперь это поместье должно было стать памятником Нотарбартоло старшему.

    Эмануэле Нотарбартоло купил поместье Мендолилла, когда Леопольдо едва вышел из младенческого возраста. Тогда это было унылое место – сто двадцать пять гектаров засушливой земли на левом берегу реки Торто. В самом низу круто поднимавшегося вверх участка лежал каменистый треугольник, на котором росли только дикие олеандры. (Торто является типичной для Сицилии рекой – стремительный поток зимой, летом река пересыхает и превращается в каменистую лощину.) Единственным строением на всем участке была убогая каменная лачуга, находившаяся в двух часах верховой езды от ближайшей железнодорожной станции. На прилегающих к поместью необычайно скверных дорогах промышляли бандиты:

    На глазах подраставшего Леопольдо отец превращал Мендолиллу в образцовую ферму. Несмотря на чрезвычайную занятость на посту управляющего Банка Сицилии, Эмануэле Нотарбартоло уделял ферме все свободное время и вкладывал в нее все деньги, которые оставались после того, как он оплачивал то, что считал самым необходимым: образование детей. Он обладал духом первопроходца, осваивающего новые земли, и отказывался сдавать участок в наем, как это делало большинство людей его положения. Он также отказывался нанимать работников из ближайшего городка Каккамо, пользовавшегося дурной славой оплота мафии. Постепенно завоевав доверие местных крестьян, он воспользовался их услугами, чтобы возвести защитную стену со стороны реки, затем посадил горный ильм и кактусы, укрепил осыпавшийся склон, посадив сумах – кустарник с крепкими корнями (весной весь склон был покрыт крошечными цветками желтоватого цвета). Летом крестьяне собирали листья сумаха, высушивали их, мелко нарезали и несли в дубильные мастерские Палермо. Водоснабжение осуществлялось с помощью подземных источников, обнаруженных на территории фермы. Были посажены лимонные и оливковые деревья, а также виноград. Масло и вино хранились в огромном подвале нового дома, построенного на самом высоком месте. Все кирпичи приходилось доставлять на мулах со станции Скьяра. Перед самой смертью Эмануэле Нотарбартоло работал над планом строительства часовни для крестьян. Мендолилла была чем-то наподобие местного воплощения Утопии. (Подобные Нотарбартоло просвещенные консерваторы желали воплотить эту мечту по всей Италии. Они знали о нищете и нестабильности, в которой пребывало недавно образованное государство, равно как и о беззаконии, царившем в большинстве сельских районов юга Италии. В то же самое время их пугали социальные конфликты, принесенные индустриализацией в страны Северной Европы. Именно поэтому они пытались изобрести свой, более патриархальный и сельский, вариант капитализма, с помощью которого намеревались без особых потрясений войти в современную эпоху.) Что касается Нотарбартоло, для него Мендолилла была не только вложением денег, но также школой упорного труда и знакомства со взглядами низшего сословия и среднего класса.

    По воспоминаниям Леопольдо, тринадцатого января 1893 года они с отцом в последний раз провели вместе весь день. Они объездили верхом поместье, заглянули в каждый его уголок. С тех пор как отец оставил службу в Банке Сицилии, у него появилась возможность уделять больше времени земельному участку. В тот вечер он сидел за своим большим квадратным столом, записывая то, что увидел днем. Пока он работал, Леопольдо от нечего делать открыл какой-то ящик и обнаружил в нем большую жестяную коробку, в которой лежало множество патронов для револьвера и винтовки.

    – Похоже на артиллерийский погреб линкора, – заметил Леопольдо.

    Улыбнувшись, отец отложил ручку и стал показывать сыну средства безопасности, которые имелись в кабинете. Потолочное перекрытие было сделано из огнеупорных кирпичей, поддерживаемых стальными балками. Необычайно тяжелая дверь запиралась новейшим английским замком. Одно окно позволяло вести наблюдение за довольно широким участком сельской местности, а другое выходило на единственный въезд во двор.

    – Когда я здесь, – подвел итог барон Нотарбартоло, – мне никто не страшен. Имея в своем распоряжении такое оружие и храброго человека, которому можно доверять, я могу выдержать нападение двадцати преступников.

    Отец замолчал, а Леопольдо подумал, что Мендолилла была Утопией, которая требовала надежной защиты.

    – Впрочем, все это чепуха, – добавил Эмануэле, пожав плечами. – Если они захотят добраться до меня, то поступят так же вероломно, как в первый раз.

    Эта фраза осталась в памяти Леопольдо. Отец имел в виду события 1882 года, когда он при весьма загадочных обстоятельствах был похищен бандитами. Именно этот эпизод заставил Эмануэле Нотарбартоло побеспокоиться о своей безопасности. Пока шли переговоры о выкупе, его целых шесть дней продержали в крошечной пещере на холмах, а потом передали в руки властей. Выкуп был единственной альтернативой лобовой атаки, которую угрожали предпринять власти. Спустя несколько дней после освобождения отца, главаря похитителей обнаружили мертвым на дороге в Каккамо. Кто-то несколько раз выстрелил ему в спину. Затем некто, пожелавший остаться неизвестным, сообщил полиции о местонахождении остальных бандитов, которые после перестрелки были схвачены на принадлежавшей какой-то баронессе вилле в Виллабате. (Этот пригород Палермо пользовался дурной славой, поскольку в нем было полно мафиози.) Тайна похищения так и не была раскрыта, но у Эмануэле Нотарбартоло имелись серьезные подозрения. Позднее, мысленно возвращаясь к тем ужасным дням после смерти отца, Леопольдо невольно задавался вопросом: не было ли связи между похищением барона и последующим его убийством?

    В последний раз Леопольдо видел своего отца в гавани Палермо. Это случилось 18 января, то есть со времени совместной прогулки по поместью не прошло и недели. Юноша находился на борту парохода, отплывавшего в Неаполь – пересадочную станцию на пути в Венецию, где ему надлежало прибыть на корабль, направлявшийся в Соединенные Штаты. С того момента, как Леопольдо уехал на учебу в военно-морской колледж, он ни разу не оставался дома так долго, как в три последних месяца перед убийством. Тогда он впервые общался с отцом на равных. Разговаривая как мужчина с мужчиной, они делились мыслями о бизнесе, политике и карьере. Когда пароход отдавал швартовы, Леопольдо стоял на корме. Он пристально наблюдал за портовой суетой, и вдруг заметил знакомую фигуру: отец махал ему с палубы какого-то крохотного суденышка. В следующий миг кораблик исчез из вида, скользнув в щель между двумя большими пароходами.

    Поздним утром 1 февраля 1893 года, после двухчасовой поездки на лошади из Мендолиллы до железнодорожной станции Скьяра, Эмануэле Нотарбартоло поднялся в пустое купе первого класса поезда до Палермо. Только теперь он мог позволить себе расслабиться. В течение всех десяти лет, прошедших после похищения, он вел себя крайне осторожно и никогда не ездил по сельской местности без оружия. Но ему и в голову не приходило, что бандиты могут напасть на поезд, поэтому он снял винтовку и осторожно положил ее на сетчатую полку для багажа, прямо над головой. Положив следом плащ, шляпу и пояс, он устроился поудобнее у окна, рассчитывая либо вздремнуть, либо дождаться, когда поезд, следуя направлению береговой линии, повернет на запад и за окнами засинеет гладь Тирренского моря.

    До следующей станции под названием Термини Имерези барон Нотарбартоло ехал в одиночестве. Случайные свидетели видели, как дремавший в купе первого класса человек вдруг встрепенулся – видимо, остановка поезда прогнала дремоту. Поезд отправился из Термини Имерези в шесть часов двадцать три минуты, с опозданием на тринадцать минут против расписания. Незадолго до того, как состав тронулся, в него сели два человека в черных пальто и котелках.

    Заместитель начальника станции дал сигнал к отправлению. Он внимательно разглядывал вагоны первого класса, поскольку в одном из купе должен был ехать его друг, инженер-железнодорожник. Его внимание привлек человек в купе, соседнем с тем, которое занимал инженер. Это был хорошо одетый мужчина плотного телосложения, под шляпой виднелось широкое, бледное лицо с густыми бровями, темные глаза и черные усы. Позднее заместитель начальника станции признавался, что внешность этого человека показалась ему весьма зловещей.

    Последние, ужасные мгновения жизни барона Нотарбартоло были восстановлены после осмотра купе в Палермо и после вскрытия, проведенного судебным врачом. Когда поезд въехал в туннель между Термини и Трабией, на барона напали двое. Один наносил удары стилетом, а второй воспользовался кинжалом с костяной ручкой и обоюдоострым клинком. Очнувшись от полудремы, барон вскочил и стал защищаться. Некоторые удары не достигли цели, о чем свидетельствовали глубокие порезы на сиденье и на подголовнике. Нотарбартоло было почти шестьдесят лет, но он отличался недюжинной силой и когда-то служил в армии. Грохот въехавшего в туннель поезда заглушал его крики. Он схватился в рукопашную с одним из нападавших, а потом отчаянным рывком попытался дотянуться до багажной полки, где лежала винтовка. В этот момент кинжал вонзился ему в пах. Последующие удары исполосовали руку и багажную сетку. На оконном стекле остался окровавленный отпечаток ладони барона. Один бандит заломил барону руки, а другой нанес ему четыре глубоких ранения в грудь. Всего Нотарбартоло получил двадцать семь колотых ран.

    Между тем поезд подходил к станции Трабия. Запыхавшиеся после драки и запачканные кровью, убийцы сняли вещи Нотарбартоло с багажной полки, а труп обыскали и изъяли все, что могло облегчить установление личности. Они сняли золотые часы с фамильной символикой, забрали бумажник с визитными карточками и лицензией на право ношения оружия. Хотя еще не стемнело, им требовалось при первой же возможности избавиться от улик и улизнуть. Затаившись под окном купе, убийцы ждали, когда поезд снова тронется. Место, где они планировали избавиться от своей жертвы, лежало всего в двух минутах езды от Трабии. Как только поезд отъехал от станции, они прислонили труп к двери и вытолкнули его наружу, когда состав проезжал через мост Куррери. Однако им не удалось сбросить тело барона так, чтобы оно упало в протекавшую внизу реку и его унесло в море. Тело Нотарбартоло ударилось о парапет и упало вблизи железнодорожного полотна.

    На следующей станции убийцы покинули залитое кровью опустевшее купе.

    Зимой 1899-1900 годов в Милан прибыли довольно необычные гости. Закутавшись от холода в плащи, десятки небольшого роста черноволосых людей в кепках бродили по окутанным туманом улицам северо-итальянского города. Им едва хватало на еду тех жалких грошей, которые были выделены городскими властями на их содержание. Это были сицилийцы, свидетели по делу об убийстве Нотарбартоло. В миланском Суде ассизов встретились жители двух совершенно не похожих друг на друга частей Италии. Показания многих свидетелей пришлось переводить, иначе их не сумели бы понять присяжные.

    Потребовалось почти семь лет, чтобы довести дело до рассмотрения в суде; таково было первое скандальное обстоятельство в ряду тех, которые окружали убийство Нотарбартоло. Причины необычайно длительной задержки эффектно раскроются перед присяжными. Между тем еще до начала суда стало ясно, что убийцы не ставили себе целью ограбить свою жертву. За ними, очевидно, стояла какая-то разветвленная организация, членами которой были и помогавшие им железнодорожники. Появился и возможный мотив убийства, судя по всему, связанный с коррупцией в политических и финансовых кругах. Незадолго до убийства следственная комиссия обнаружила факты должностных преступлений, имевших место в Банке Сицилия в период, когда его управляющим был преемник Нотарбартоло. Деньги банка использовались для поддержки курса акций принадлежавшей семейству Флорио судоходной компании NGI во время весьма непростых переговоров последней с правительством о получении государственного контракта. Это было чистой воды жульничество. Банк предоставил ссуды подставным лицам, скупившим акции судоходной компании, которые затем были приняты банком как гарантия возврата ссуды. Настоящие заемщики, в число которых входили управляющий банком, а также Игнацио Флорио, остались неизвестными, что являлось нарушением правил банковских операций.

    Затем и другие связанные с банком люди воспользовались этим жульническим методом как надежным средством личного обогащения. Если стоимость акций поднималась, заемщик мог, раскрыв себя, попросить банк распродать их и забрать прибыль. Если же стоимость акций падала, в банке оставалось множество обесценившихся акций, а когда дело доходило до погашения ссуд, спрашивать было не с кого. Таким образом анонимные заемщики всегда выигрывали, а Банк Сицилии всегда оставался в проигрыше. Помимо этого, у следственной комиссии появились серьезные подозрения, что в структуры банка проникла мафия.

    За несколько недель до убийства, вместе с утечкой сведений о результатах проверки банка, появились слухи о том, что Эмануэле Нотарбартоло снова вернется в Банк Сицилии. Поговаривали, что сам Нотарбартоло предложил властям проверить деятельность банка. Многие связанные с Банком Сицилии высокопоставленные деятели имели все основания опасаться возврата прежней финансовой дисциплины. Возможно, Нотарбартоло убили, чтобы защитить интересы связанных с банком коррупционеров?

    Когда 11 ноября 1899 года начались слушания в суде, аура скандала в высших кругах, окружавшая дело об убийстве Нотарбартоло, успела привлечь к нему значительный интерес публики. Однако на скамье подсудимых оказались лишь двое железнодорожников. Панкрацио Джаруфи был кондуктором последнего вагона. В его обязанности входило, в том числе, следить за тем, не выпало ли что-либо по пути из поезда. Он заявил, что не заметил ничего подозрительного, тогда как полицейские утверждали, что убийцы не выбросили бы тело Нотарбартоло из поезда, не убедившись предварительно в том, что Джаруфи готов закрыть на это глаза. Еще большие подозрения вызывал билетер Джузеппе Каролло. Ему полагалось выходить на каждой остановке и, проходя вдоль поезда, объявлять название станции, поэтому обвинить его в убийстве не представлялось возможным. Однако без билетов убийцы не сели бы в поезд; кроме того, они не затаились бы в купе в ожидании отправления, не будь у них уверенности в том, что есть человек (прокурор утверждал, что это именно Каролло), которому поручено сделать так, чтобы им никто не помешал.

    Первые пять дней на суде царила полная неразбериха. Два железнодорожника путались в собственных показаниях, выказывали немыслимые провалы памяти и сами себе противоречили. Они отрицали даже то, что знакомы друг с другом, хотя жили в пятидесяти метрах один от другого. Особенно неприятное впечатление производил несколько раз менявший свои показания билетер Каролло. Один из присутствовавших на суде корреспондентов описывал его бегающие глазки на вытянутом, желтоватом лице, скорее напоминавшем лисью, морду». Большинству сторонних наблюдателей казалось coвершенно безнадежной задачей определить, кем являются двое обвиняемых: убийцами, сообщниками или невинными свидетелями, которые куда больше тюремного заключения боятся последствий того, что их показания станут для кого-то обвинительным приговором.

    Полной противоположностью было поведение сына жертвы, Леопольдо Нотарбартоло, который давал показания 16 ноября. Одетый в военно-морскую форму, высокий й подтянутый, он поднялся на место для свидетелей и так гордо вскинул голову, что многим показалось, будто он смотрит на суд свысока. Свой на редкость длинный нос и темные глаза с тяжелыми веками он унаследовал от отца. В низком голосе юноши слышалась мягкая, но непреклонная убежденность, которая поначалу сбивала с толку присутствующих. Но через некоторое время честность и прямота свидетеля заставили забыть о якобы имевшем место неуважении к суду. Сказанное Леопольдо Нотарбартоло ошеломило суд и сделало имя юноши знаменитым. Его показания превратили это уголовное дело в один из самых знаменитых судебных процессов итальянской истории. «Я считаю, – заявил Леопольдо, – что убийство было вендеттой и что единственный человек, который ненавидел моего отца, это член парламента коммендаторе Раффаэле Палиццоло. Я обвиняю его в том, что он был заказчиком этого преступления и в том, что по его приказу совершены это и другие убийства».

    После столь громкого заявления Леопольдо изложил свое мнение о доне Раффаэле Палиццоло и поведал историю его длительной борьбы с отцом. Эти двое познакомились еще молодыми людьми, ведь Палермо- небольшой город. Вражда между ними вспыхнула вскоре после того, как в 1873 году Нотарбартоло стал мэром и заставил Палиццоло вернуть деньги, которые тот похитил из фонда закупок хлеба для бедняков.

    Будучи мэром, Нотарбартоло находился в постоянном контакте с прокурорами, подозревавшими Палиццоло в том, что он покрывает одного отъявленного бандита. Судя по всему, дон Раффаэле рассчитывал воспользоваться его влиянием во время выборов в Каккамо. Вражда между Нотарбартоло и Палиццоло стала личной. По возможности, Нотарбартоло избегал посещать места, где часто бывал Палиццоло. Его недостойное мужчины поведение, малодушие и подхалимство вызывали у мэра отвращение. Нотарбартоло и не пытался скрывать свое отвращение в тех случаях, когда нельзя было избежать общения с Палиццоло.

    Именно Палиццоло был тем человеком, которого Нотарбартоло подозревал в причастности к своему похищению в 1882 году. Пустая вилла, где были схвачены несколько похитителей, находилась на земельном участке, граничившем с поместьем Палиццоло. Оба участка располагались на территории Виллабате, вотчины мафиозного клана, которому Палиццоло покровительствовал. Похищение же имело место неподалеку от Каккамо, в котором заправляла другая мафиозная группировка, поддерживаемая Палиццоло.

    К моменту похищения очередным «камнем преткновения» в застарелом конфликте стал Банк Сицилии, где Нотарбартоло был управляющим, а Палиццоло- ведущим членом правления. Рассказ Леопольдо о противостоянии в банке не разочаровал тех, кто надеялся, что на суде всплывут какие-нибудь скандальные факты. Юноша поведал, как его отец вел безнадежную борьбу, пытаясь прекратить использование Банка Сицилии для приоритетного финансирования «своих» и в качестве самого мощного на острове инструмента привлечения клиентуры. Выяснилось, что крупные суммы из банковских средств шли на ссуды вымышленным лицам: детям, сторожам, лодочникам и даже покойникам, причем эти ссуды так и не были погашены.

    На протяжении 1880-х годов Нотарбартоло упорно пытался раскрыть банковские аферы, а Палиццоло постоянно сам себя ставил р тяжелое положение. Нотарбартоло пытался провести реорганизацию банковской структуры, чтобы снизить влияние политиков, из которых на две трети состояло правление банка. В 1889 году он тайно направил правительству убийственный отчет о деятельности банка. К отчету он приложил ультимативное требование, суть которого можно изложить одной фразой: поддержите мои реформы или я уйду в отставку. Однако эти документы выкрали прямо из кабинета министра сельского хозяйства, промышленности и торговли. Спустя несколько недель их предъявили на заседании генерального совета банка, которое проводилось в отсутствие Нотарбартоло, выехавшего по делам в Рим. Собрание вынесло управляющему вотум недоверия. Хотя доказательств не нашлось, подозрения в краже этих документов сходились на Палиццоло. В тот день, когда исчезли документы, на его адрес из Рима была отправлена бандероль с фальшивым адресом отправителя, запечатанная восковой печатью с оттиском фирменной пуговицы одного римского портного. Палиццоло входил в число клиентов этого портного.

    Сложившаяся ситуация поставила правительство перед выбором: либо поддержать совет банка, в котором все большее влияние приобретали жулики и который явно имел отношение к похищению документов, либо встать на сторону принципиального, компетентного, но политически ненадежного управляющего. После растянувшихся на несколько месяцев раздумий правительство выбрало первый вариант. Нотарбартоло попросили уйти в отставку. Администрация банка была распущена, но большинство ее старых членов оказались впоследствии переизбранными. После вынужденной отставки Нотарбартоло коррупционеры дружно устремились в банк и затеяли аферу с акциями NGI. В ходе последующего расследования обнаружилось, что Палиццоло был одним из анонимных заемщиков, участвовавших в этих аферах.

    В завершение своих показаний суду Леопольдо публично осудил следствие по делу об убийстве его отца: «Обо всем этом я неоднократно сообщал властям. Однако Раффаэле Палиццоло так и не был допрошен. Возможно, они боялись это сделать».

    Сообщения из Милана о свидетельских показаниях Леопольдо Нотарбартоло привели в ужас политические круги в Риме. Чтобы понизить накал страстей, суду предписали выловить мелкую рыбешку и тем самым удовлетворить нарастающие требования правосудия по делу об убийстве Нотарбартоло. Дон Раффаэле Палиццоло неожиданно стал огромной политической проблемой. Он опубликовал в прессе открытое письмо, в котором заявил, что у него всегда были с Нотарбартоло нормальные рабочие отношения. Но затем, когда вокруг него сгустились тучи, он удрал из Рима в Палермо.

    Генерал Луиджи Пеллу, тогдашний премьер-министр Италии, поставил на голосование в палате депутатов вопрос о лишении Палиццоло парламентского иммунитета, защищавшего его от судебных преследований. После жаркой дискуссии Палиццоло был лишен этой привилегии. Из-за слухов о 1ом, что опальный член парламента готовится бежать за границу, было приостановлено телеграфное сообщение между Сицилией и материком, поэтому дон Раффаэле не знал о голосовании в парламенте. Судебные власти в Палермо проявляли нерешительность, и генерал Пеллу предоставил начальнику полиции Санджорджи санкцию на арест Палиццоло, что и было сделано в тот же вечер. Когда в дом пришли судебные исполнители, Палиццоло отдыхал на той самой кровати, вокруг которой каждое утро собиралась толпа зависимых от него людей.

    Спустя несколько дней собравшаяся в Палермо тридцатитысячная толпа двинулась на площадь Политеама, чтобы возложить венок на памятник Эмануэле Нотарбартоло, недавно установленный в маленьком коринфском алтаре. Казалось, что с Палиццоло покончено. «Мафия бьется в предсмертных судорогах», – сделал вывод один из наблюдателей.

    Леопольдо Нотарбартоло использовал миланский суд в качестве трибуны. Ему представилась возможность ознакомить общественное мнение со всеми подробностями дела, рассказать об убийстве отца, о скверно проведенном расследовании, о Палиццоло и о скандале с акциями NGI. Поразительный факт: он не являлся свидетелем обвинения! В Италии в ходе судебных разбирательств жертвы могут возбудить иск о возмещении ущерба и даже сыграть свою роль в обсуждений дела, выступив на стороне обвинения. Молодой морской офицер и был одним из таких «гражданских истцов». У Леопольдо имелись все основания желать ускорения процедуры судебного расследования. Он не сомневался в том, что судьи, которые вели следствие и должны были подготовить обвинительные материалы против убийц, на самом деле их выгораживали. Особые подозрения у него вызывал Винченцо Козенца – тот самый главный прокурор Палермо, который позже сделает все от него зависящее, чтобы помешать Санджорджи довести до конца следствие по делу мафии из Конка Д'Оро.

    За шесть месяцев, прошедших после убийства отца, Леопольдо предпринял и завершил собственное расследование, на каждом этапе которого встречал сопротивление и равнодушие. В 1896 году премьер-министром стал старый друг и политический единомышленник его отца Антонио ди Рудини, Встретившись с ним, Леопольдо рассказал о своих подозрениях относительно Палиццоло и попросил помощи. Ответная реакция Рудини была весьма своеобразной: «Если ты действительно считаешь, что он это сделал, то почему бы тебе не нанять какого-нибудь мафиозо, чтобы он его убил?»

    Лишь при преемнике Рудини, генерале Пеллу, который тоже был другом семьи Нотарбартоло, политическая ситуация позволила начать судебный процесс, пусть даже и такой, на котором изобличили только двух железнодорожников. Под влиянием Пеллу судебное разбирательство по делу об убийстве было перенесено из Палермо в Милан, где вероятность того, что свидетелей станут запугивать, сводилась к минимуму.

    Приняв во внимание свидетельские показания Леопольдо Нотарбартоло, миланский суд продолжил свою работу; вскоре стали раскрываться причины того, почему это дело продвигалось с такими задержками. Каждое последующее свидетельское показание подливало масло в огонь разгоравшегося скандала. Начальник находившихся в Милане воинских подразделений приказал своим офицерам не посещать заседания суда из-за целого потока скандальных разоблачений, которые могли подорвать моральный дух его подчиненных. Министр обороны, который прежде занимал пост уполномоченного короля на Сицилии, засвидетельствовал, что «обвинительные материалы по делу об убийстве Нотарбартоло готовились крайне небрежно и неаккуратно. Фактически эта небрежность граничила с преступлением». Спустя несколько дней в одной газете было опубликовано письмо этого министра, в котором тот просил судебные власти заблаговременно освободить одного имевшего политическое влияние мафиозо, который на предстоящих выборах мог оказать содействие кандидату от правительственной партии. После публикации министр был вынужден уйти в отставку.

    С того самого момента, когда тело, обнаруженное на железнодорожном полотне в районе лощины Куррери, было идентифицировано как тело Эмануэле Нотарбартоло, весь Палермо жил слухами о том, что за этим убийством стоит Палиццоло. В ходе судебного разбирательства выяснилось, что главного магистрата Палермо втихую перевели в другое место – очевидно, он предположил, что эти слухи небезосновательны.

    Один инспектор полиции, которому поручили взять под контроль это дело, спрятал вещественные доказательства, в том числе носки со следами запекшейся крови. Кроме того, он неоднократно направлял следствие по ложному пути, всякий раз выдвигая ту или иную гипотезу, бросавшую тень на репутацию убитого банкира. В Милане под громкие аплодисменты присутствовавшей на процессе публики этот инспектор был арестован в зале суда. Он оказался близким другом Палиццоло и на выборах выполнял функции его «доверенного лица».

    Суду стало известно и имя одного из тех, кого Леопольдо Нотарбартоло считал истинными убийцами. Для дачи показаний был вызван заместитель начальника станции Термини Имерези – тот самый, который увидел зловещую фигуру в купе Нотарбартоло. Еще раз поведав об увиденном февральской ночью 1893 года, он сказал, что не сумел узнать этого человека во время процедуры опознания.

    Затем адвокат, представлявший интересы семьи Нотарбартоло, принялся задавать наводящие вопросы. Правда ли, что он узнал этого человека, но сказал полицейским, что, опасаясь мафии, боится делать публичные заявления? Поколебавшись, свидетель тем не менее продолжал стоять на своем. Тогда ему устроили очную ставку с одним из предшественников Эрманно Санджорджи на посту шефа полиции Палермо – тем самым человеком, который проводил опознание. Заместитель начальника станции покраснел и заерзал на своем месте. Его смущение нашло сочувствие у присутствующей на заседании суда публики, поскольку всем было понятно, что этот честный человек опасается за свою жизнь. В конце концов, он сдался. «Я подтверждаю все, что он говорит, – сказал свидетель едва ли не шепотом, – это правда, я увидел того же самого человека».

    Человеком, которого он опознал, был сорокасемилетний житель Виллабате по имени Джузеппе Фонтана. Бывший шеф полиции вкратце обрисовал суду личность, подозреваемого, который состоял членом мафиозного клана Виллабате. Всего за несколько лет до известных событий с него сняли обвинение в подделке денег. Так случилось потому, что он сумел мобилизовать все свои связи. «Думаю, что и на этом суде Фонтану прикрывает чья-то волшебная, могущественная и таинственная длань», – добавил бывший шеф полиции.

    Как только в Милане были обнародованы эти факты, суд выписал ордер на арест Фонтаны, который где-то скрывался. Ходили слухи, что он прячется у некоего князя, который был членом парламента и поместье которого Фонтана охранял. Во время допроса этого князя Санджорджи намекнул, что его могут обвинить в укрывательстве преступника. Князь передал слова Санджорджи Фонтане, который з ответ продиктовал условия своей сдачи. Санджорджи скрепя сердце их принял. Потрясенный развитием событий, репортер «Тайме» в Италии писал:

    «Фонтана… был доставлен в Палермо в карете князя и в сопровождении его же адвокатов. Вместо того чтобы с бесчестьем препроводить его в полицейский участок, его допросили в частном доме (у Санджорджи) и позволили нанести прощальный визит семье. Без наручников, соблюдая вежливость, его поместили в городскую тюрьму, в камеру с удобствами. Хотя за этим человеком числились четыре убийства, множество попыток убийства и краж, его оправдали "за недостаточностью улик"; иными словами, он получил прощение по причине того, что судьи и свидетели не смогли преодолеть страх перед мафией».

    Джузеппе Фонтана придавал такое значение способу сдачи, поскольку жил в мире, где все зависело от взаимоотношений между людьми. В этом мире государство мало что значило. Арест был для него ступенью в развитии личных взаимоотношений между ним и его уважаемым противником, шефом полиции Эрманно Санджорджи.

    Когда и Палиццоло, и Фонтана очутились под арестом, заседание суда перенесли на 10 января 1900 года. Это заседание должно было дать ход дальнейшему расследованию. Юридический марафон только начинался.

    Даже после миланских разоблачений, находясь в тюрьме, Палиццоло не лишился поддержки. Более того, ему чуть было не удалось вообще избежать присутствия на суде.

    В июне 1900 года люди Палиццоло выдвинули его кандидатуру на перевыборах в парламент по центральному избирательному округу Палермо. Мафии, столкнувшейся с расследованием Санджорджи, понадобилась вся политическая поддержка, которую только можно было получить. Поскольку Сицилия перестала играть былую роль во внутриполитической жизни страны, компания NGI также нуждалась в помощи старых друзей. Если бы на выборах победил Палиццоло, он снова приобрел бы парламентский иммунитет. Семейство Флорио финансировало предвыборную кампанию, мать Игнацио младшего, баронесса Джованна д'Ондес записалась в женскую ассоциацию поддержки Палиццоло, основанную его сестрами. Но этой поддержки на местном уровне оказалось недостаточно, правительство поддержало оппонента дона Раффаэле. Затем сторонники Палиццоло в судебных органах чуть было не сорвали передачу его дела в суд. Главный прокурор Козенца направил донесение, в котором советовал не передавать дело в суд в силу недостаточности улик. Лишь прямое давление со стороны короля заставило прокурора отказаться от своего заключения, хотя он и продолжал называть улики по этому делу «легковесными».

    Перед тем как началось второе судебное разбирательство, смерть изворотливого билетера Каролло, скончавшегося от цирроза печени, сыграла на руку Джузеппе Фонтана.

    Второе судебное разбирательство проходило в самом импозантном из всех зданий судов Италии – в одном из дворцов Болоньи, внутренний двор которого и благородный фасад являлись творениями Палладио. Интерьеры в стиле барокко, зал заседаний облицован панелями темного дерева, украшенными искусной резьбой… В политическом отношении Болонья считалась консервативным городом, его жители вряд ли стали бы проявлять сочувствие к тому, кто попытался бы использовать в своих интересах это дело, «подрывающее общественный порядок».

    Дона Раффаэле Палиццоло одним из первых доставили в суд из тюрьмы, в которой содержались подсудимые. Время, проведенное в заключении, явно его состарило. Он осунулся и поседел, щеки обвисли, еще резче обозначилась выступающая вперед нижняя челюсть. Но как и прежде он был безупречно одет и сквозь элегантное пенсне вглядывался в свои записи. В течение двух дней Палиццоло давал показания, при этом, опершись на спинку стула, принимал трагические позы и сопровождал свои заявления всхлипываниями и бесчисленными патетическими жестами. Интонации его речи менялись в диапазоне от жалобного бормотания до протестующего вопля.

    «Господа присяжные, я уверен в том, что вы не обнаружили во мне проявлений врожденной жестокости. Вместо этого вы увидели глубокие, неискоренимые следы бесчеловечного, варварского обращения, которому я несправедливо подвергался, став для многих объектом ненависти и мести. Я вызвал гнев и опасения сильных и увидел малодушие слабых. Так пусть же заговорит всеми отверженная и поруганная человечность! Я беден и одинок и не принадлежу ни к одной из партийных фракций. Прощаясь со мной перед смертью, мой ныне покойный брат дал мне такое напутствие: "Береги себя и береги честь своей семьи"».

    Перенапряжение, вызванное столь эмоциональными заявлениями, привело к тому, что у дона Раффаэле начался приступ хронического носового кровотечения.

    Во время дачи показаний Джузеппе Фонтана, обвинявшийся в том, что именно он осуществил убийство Нотарбартоло, был столь же спокоен и немногословен, сколь красноречив и эмоционален был дон Раффаэле. Он держался раскованно и имел вполне ухоженный вид. Одетый в синий костюм, он походил на честного торговца цитрусовыми, коим и представился. Присутствовавшие на суде журналисты обратили внимание на его мощное телосложение и глубокие глазницы, «похожие на два отверстия, проделанные пальцами в голове, вылепленной из глины». Фонтана отличался характерной манерой прерывать свой рассказ и о чем-то размышлять. Во время таких пауз он откидывал голову назад и плотно сжимал губы. Затем он со спокойной уверенностью продолжал свое повествование. Порой казалось, что его показания имеют отношение не к нему самому, а к кому-то другому. Однажды ему даже удалось вызвать в зале смех. Это случилось после того, как он с улыбкой заявил, что будь он главарем мафии, как утверждает обвинение, то вместо того чтобы совершать это убийство самому, он приказал бы сделать это своим подчиненным.

    Его выступление казалось на редкость продуманным. Однако, будучи простым солдатом мафии, Фонтана оказался более уязвим, нежели политический покровитель его клана. Даже те политики, которые были готовы заключить в объятия Палиццоло и считали его одним из своих, не допускали и мысли о том, чтобы пожертвовать политическим авторитетом ради защиты какого-то головореза.

    Значительное внимание суд уделил алиби, которое так долго помогало Фонтане уходить от судебного преследования. Он предоставил письменные заявления целой компании свидетелей, которые доказывали, что в день убийства он находился в Тунисе. Весной 1895 года, проявив недюжинную храбрость, Леопольдо Нотарбартоло отправился по следам мафиози в Северную Африку. (Санджорджи считал, что там орудует целая мафиозная группировка.) Каждый из сицилийцев, с которыми Леопольдо беседовал в Хаммамете и его окрестностях, «с монотонностью патефона» подтверждал алиби Фонтаны. Но, тщательно сравнив записи о денежных переводах почты Туниса и Палермо, Леопольдо и его адвокаты засомневались в достоверности алиби. Кто-нибудь из сообщников Фонтаны вполне мог отправлять и получать денежные переводы, которые должны были подтвердить, что во время убийства Фонтана находился за пределами Сицилии.

    Нашлись люди, которые видели этого мафиозо в самые важные для следствия моменты времени, например, в тот вечер, когда было совершено убийство и когда в Альтавилле с поезда сошли двое подозрительных мужчин в котелках. Однако на суде свидетели, заявлявшие о том, что видели Фонтану, напрочь отказались от прежних показаний. Ответы же, которые давал дон Раффаэле на перекрестном допросе, представляли собой сплошное подтверждение избитой истины, гласящей, что одно оправдание лучше многих. Несмотря на очевидную абсурдность своих заявлений, он изображал из себя жертву политического заговора и отрицал даже самые явные из доказательств обвинения. Он утверждал, что является вовсе не вожаком мафии, а, напротив, одной из ее жертв. Они с Фонтаной отрицали, что знакомы друг с другом. И все же оказалось, что посредник, через которого Палиццоло участвовал в аферах с акциями NGI, был также и деловым партнером Фонтаны. Именно этот человек и предоставил большую часть доказательств «тунисского алиби».

    Известный фольклорист Джузеппе Питре стал тем свидетелем, заявление которого вызвало особый интерес. Профессор «демопсихологии» сделал блестящий доклад о личности Палиццоло – ведь обвиняемый был его коллегой по работе в местном парламенте. Тот факт, что в молодости Палиццоло написал роман, свидетельствовал, по мнению Питре, о «благородной душе, которая тянулась к добродетели и питала отвращение к пороку». Когда его попросили дать определение мафии, Питре пояснил, что этот термин происходит от арабского слова «mascias», что означает преувеличенное мнение о собственной личности и нежелание поддаваться запугиваниям. Такие склонности вполне могли заставить какого-нибудь представителя низших слоев общества встать на путь преступлений.

    Показания шефа полиции Эрманно Санджорджи не отличались столь научным стилем. Он заявил, что мафия – преступная организация, в основе деятельности которой лежит вымогательство. Она имеет разветвленную сеть, «ячейки» которой охватывают всю Западную Сицилию и даже другие страны. Во время судебного процесса Санджорджи страдал от сильной простуды, и многие из присутствовавших в суде едва могли расслышать его охрипший голос. Адвокаты обвиняемых напомнили в ответ, что решения недавно состоявшегося суда в Палермо едва ли подтверждают его теорию.

    Тридцатого июля 1902 года, без четверти десять вечера, присяжные суда в Болонье удалились, чтобы вынести решение по делу об убийстве Нотарбартоло. Напряженность, вызванная ожиданием вердикта присяжных, вполне соответствовала масштабу судебного процесса, который продолжался почти одиннадцать месяцев. Материалы дела были сведены в пятьдесят толстых томов. Суд заслушал 503 свидетельских показания, которые либо были сделаны лично, либо зачитаны по документально заверенным заявлениям. Среди свидетелей были три бывших министра, семь сенаторов, одиннадцать членов парламента и пять начальников полиции. В стенограммах заседаний суда пятьдесят четыре раза были отмечены случаи «беспорядков» в зале. В шести случаях для восстановления порядка пришлось полностью очищать зал заседаний. Неоднократно приставам приходилось вмешиваться, чтобы не допустить драки между адвокатами и обвинением. Во время процесса скончался один из председательствующих, двух присяжных пришлось заменить по причине состояния здоровья. Множество юристов с обеих сторон проявили настоящие чудеса адвокатской риторики. Заключительная речь одного из адвокатов семейства Нотарбартоло продолжалась в течение восьми дней. Выступление другого затянулось на четыре с половиной дня.

    Вечер тридцатого июля оказался одним из самых жарких в году. В заполненном до отказа зале суда горели газовые лампы и дышать было нечем. На прилегающих улицах собрались толпы людей. Здание суда охраняла полурота пехотинцев, пятьдесят полицейских и сорок пять карабинеров, многие из которых выстроились вокруг скамьи подсудимых, примкнув штыки. Во время заключительной речи судьи стали распространяться слухи о заговоре мафии, которая якобы решила убить одного из адвокатов Нотарбартоло.

    В одиннадцать двадцать пять присяжные вернулись в зал заседаний. Старшина присяжных, обязанности которого выполнял учитель начальной школы, поднялся со своего места и приложил руку к груди. Когда он отвечал на целый список вопросов судьи, в его голосе чувствовалось волнение.

    «- Является ли обвиняемый Раффаэле Палиццоло виновным в том, что побудил других к совершению убийства коммендаторе Эмануэле Нотарбартоло? -Да.

    Ответ старшины присяжных был встречен и радостными аплодисментами, и возгласами удивления. Фонтану также обвинили в осуществлении убийства Нотарбартоло.

    После того как судья огласил приговор (каждому из обвиняемых дали тридцать лет тюрьмы), Палиццоло потребовал слова:

    – Вас обманули, клянусь, я говорил это с первого дня. Я невиновен. Господь воздаст за меня. Но не вам, присяжным, а тем, кто меня убил, зная, что я невиновен!

    – Клянусь могилой матери, я тоже невиновен, – поддержал его Фонтана». Затем их увели.

    Адвокаты обвиняемых покинули судебный зал под оглушительный свист публики. Леопольдо Нотарбартоло и его адвокатов окружила толпа, скандировавшая: «Да здравствуют присяжные!», «Да здравствует правосудие Болоньи!», «Да здравствует гражданский истец!» Поскольку они не сумели пробраться сквозь эту толчею к своим отелям, им пришлось укрыться в близлежащей юридической конторе. Выйдя на балкон, они выразили свою признательность ревущей под окнами толпе.

    В Палермо обстоятельства складывались схожим образом. Огромные толпы людей собрались перед редакциями газет и телеграфом. Через пятьдесят минут после того как поступили важные новости из Болоньи, специальные выпуски газет стали распространять прямо на улице. Расходились горожане молча. На следующий день на витринах некоторых магазинов Палермо появилась надпись «Город в трауре». Шеф полиции Санджорджи сообщил, что эти надписи были напечатаны и распространены мафиози. Газета «Д'Ора», владельцем которой являлся Игнацио Флорио, выразила недоумение по поводу решения суда и задалась вопросом, какие конкретные доказательства говорят о виновности Палиццоло.

    В статье, которую впоследствии часто цитировала вся итальянская пресса, «Тайме» также выразила удивление.

    «Ввиду того, что запуганные свидетели дали весьма путанные показания, а несколько сицилийских магнатов сделали заявления, характеризующие Палиццоло с положительной стороны, ожидалось, что присяжные, воспользовавшись недостатком вещественных доказательств вины подсудимых, применят к ним принцип презумпции невиновности».

    Тем не менее, автор статьи делал вывод, что на суде «несомненно, восторжествовало настоящее правосудие».

    Статьи некоторых газет были выдержаны в откровенно радостных тонах. «Воздадим честь и славу двенадцати присяжным!» – заявляла «La Nazione». Социалистическая «Avanti!» приветствовала поражение «одной из самых варварских и отвратительных форм преступности, которой является мафия». И все же это дело по-прежнему делило Сицилию на два лагеря. Издание «Giornale di Sicilia», которое в течение всего судебного разбирательства весьма благосклонно относилось к тяжбе Леопольдо Нотарбартоло, назвала результаты процесса «ударом по главному стороннику мафии, политической власти». Многие газеты разделили мнение издания из Болоньи «Resto del Carlino», которое выразило удовлетворение тем, что на процессе возобладало правосудие, и надежду на то, что доказанное соучастие властей в покровительстве виновным послужит им горьким уроком: «Давайте надеяться, что этот чудовищный процесс всех нас чему-нибудь научит и что на итальянской земле больше никогда не случится ничего подобного».

    Спустя шесть месяцев римский кассационный суд аннулировал все решения суда в Болонье, придравшись к юридическим тонкостям.

    Для дачи показаний был вызван какой-то совершенно незначительный свидетель. Едва он принял присягу, ему понадобилось уйти, что он и сделал, пока адвокаты спорили о том, должен ли он вообще давать показания. На следующий день он снова появился в ложе для свидетелей и дал показания, не приняв повторно присяги. Леопольдо Нотарбартоло сразу же подумал, что этот эпизод был организован преднамеренно, стараниями защиты.

    На Сицилии приговор суда Болоньи был встречен скоординированными акциями протеста. По инициативе «демопсихолога» Джузеппе Питре был сформирован комитет «Рго Sicilia», выражавший «общественное возмущение» приговором Палиццоло, который рассматривался как вызов всему острову. Поддержку деятельности этого комитета выразили двести тысяч человек.

    В периоды, когда политическая ситуация на общенациональном уровне складывалась не в пользу мафии, она и ее политики временно отступали, предъявляя такого рода претензии, и даже поднимали шум вокруг вопроса о независимости Сицилии. Эта тактика рассчитана на то, чтобы вызвать мощную волну сепаратистских настроений. Во время судебных разбирательств по делу об убийстве Нотарбартоло в прессе появилось несколько весьма предвзятых материалов. «Сицилия – раковая опухоль на ступне Италии», – объявил один из комментаторов. Годами некоторые ученые твердили, что южные итальянцы являются представителями отсталой расы, что у них странной формы черепа и врожденная склонность к преступлениям.

    Но важнее было то, что «мученичество» Палиццоло способствовало возникновению мощной коалиции, в которую объединились консервативные политические и деловые круги, заинтересованные в существовании комитета «Рго Sicilia», который стал гораздо большим, нежели «официальное представительство» мафии или расширенный вариант лобби компании NGI. Скандал вокруг Палиццоло разгорелся как раз в тот момент, когда все более или менее значительные сицилийские политики- правого крыла уже утратили свое влияние в Риме. Теперь либеральное правительство заигрывало с социалистической партией. Комитет «Рго Sicilia» стал своего рода реакцией сицилийских консерваторов на собственную беспомощность. Эта влиятельная группа просуществовала недолго, но добилась того, что правительство услышало ее голос. Такого рода группировка могла стать важным элементом любой правящей коалиции. Отмена решений суда в Бот лонье вполне могла быть мирным предложением, направленным в адрес тех влиятельных сил, которые сплотились вокруг «Рго Sicilia».

    Пятого сентября 1903 года во Флоренции началось повторное слушание дела. К этому времени прошло уже более десяти лет с момента убийства в поезде Термини-Палермо. Теперь на скамье подсудимых сидели только Фонтане и Палиццоло. (Тем, кто был оправдан в Болонье, в том числе и тормозному кондуктору, обвинений заново не предъявляли.) Тем не менее флорентийское судебное разбирательство продолжалось лишь на две недели меньше, чем процесс в Болонье, и во многом его напоминало.

    Адвокаты Леопольдо Нотарбартоло вызвали в суд нового и весьма важного свидетеля. Маттео Филиппелло имел репутацию человека, который, действуя от имени мафиозного клана Виллабате, осуществлял связь между мафией и Палиццоло. В 1896 году он был ранен во время спора, разгоревшегося, по слухам, из-за разногласий при дележе оплаты за убийство Нотарбартоло. В Палермо ходили сплетни, что Филиппелло был одним из убийц барона.

    Прежде чем Филиппелло согласился приехать на слушания, пришлось пригрозить арестом. По прибытии во Флоренцию он сразу же был арестован за то, что запугивал другого свидетеля й притворялся, что теряет рассудок. За день до того, как ему надлежало появиться в суде, его нашли повешенным на перилах пансиона, расположенного неподалеку от базилики Санта-Кроче, в котором он проживал. Следствие пришло к выводу, что это было самоубийство.

    Однако к тому времени общественное мнение пресытилось подобными известиями и отнеслось к этому эпизоду скептически. Прошло почти четыре года с тех пор, как Леопольдо Нотарбартоло сделал в Милане свои ошеломляющие разоблачения. Вначале это дело стало причиной горячей дискуссии, предметом которой была мафия. В печати появилось несколько весьма ценных материалов о ее деятельности, в том числе и отчеты двух сицилийских инспекторов полиции. Однако на каждое полезное исследование, посвященное знаменитой преступной организации, приходилось две или три публикации, которые лишь сбивали с толку. Все еще раздавалось множество голосов (в том числе и голосов весьма авторитетных свидетелей), отрицавших факт существования мафии. Играло свою роль и чрезмерное чувство собственного достоинства сицилийцев – результат продолжавшегося веками угнетения островитян. Некоторые полагали, что мафия – всего лишь термин применяемый сицилийцами в отношении преступного мира, который можно обнаружить в любом городе Европы и Соединенных Штатов.

    Поразительно, что на процессе в Болонье даже адвокаты Леопольдо Нотарбартоло придерживались именно такого мнения. Они доказывали, что в Западной Сицилии существуют изолированные друг от друга преступные кланы, у которых иногда бывает один и тот же покровитель. «Что такое современная мафия? Является ли она, как считают некоторые, организацией со своими главарями и их помощниками? Нет. Подобная организация существует лишь в грезах эксцентричного шефа полиции». Такие утверждения имели весомые основания. Было бы крайне неразумно связывать шансы на успешный для обвинения исход судебного разбирательства по делу об убийстве Нотарбартоло с неудачными попытками Санджорджи начать судебное преследование мафии в целом. Однако в ходе дебатов подобные утверждения оказывали на публику большее, чем ожидалось, воздействие.

    Таким образом, несмотря на то что разбирательства в Милане и Болонье пролили свет на деятельность мафии, она как и прежде оставалась чем-то неясным и бесформенным. Мафия должна была сдать свои позиции. Пойдя на это, она избежала чреватого разнообразными неприятными для себя последствиями общественного негодования, причиной которого стал бы оправдательный приговор.

    Адвокаты обвиняемых извлекли пользу из генеральной репетиции в Болонье и во Флоренции действовали гораздо успешнее. Дон Раффаэле отказался от слезливой риторики прежних выступлений и принял позу смиренного инвалида, которому необходима помощь карабинера для того, чтобы стоя давать свидетельские показания.

    На сей раз обвинению не удалось достичь тех результатов, которых оно добилось в Болонье. Теперь не возникало прежнего ощущения, что противоречия и запутанность показаний свидетелей защиты доказывают виновность обвиняемых.

    Двадцать третьего июля 1904 года большинством в два голоса присяжные оправдали обвиняемых ввиду недостаточности улик. Во время оглашения вердикта Палиццоло упал в обморок.

    Несмотря на удивительно быстрое улучшение здоровья, которое восстановилось в течение недели после окончания суда, дон Раффаэле снова упал в обморок, когда 1 августа, уже будучи на свободе, он сорвался с мостков гавани Палермо. Чтобы устроить его триумфальное возвращение с материка, комитет «Рго Sicilia» нанял пароход компании NGI.

    В тот день ликование сторонников Палиццоло достигло предела. Газета Флорио «Д'Ога» писала, что флорентийские присяжные избавили город от кошмара. Сторонники Палиццоло прикрепили к лацканам его портреты. Чтобы позволить возвращающемуся герою принять участие в празднике Мадонны дель Кармине, праздник перенесли на более позднее время. Когда Палиццоло пришел в себя, он обнаружил, что его сопровождает домой веселая толпа, что его дом украшен горящими лампочками, из которых сложена фраза: «Viva Ра-lizzolo!» Когда он вышел на балкон, оркестр грянул гимн, сочиненный в честь его победы. Один подхалим оставил письменное свидетельство своего радостного настроения.

    «После 56 месяцев ужасного мученичества, вернувшийся с триумфом Раффаэле Палиццоло купался в ослепительном сиянии ореола Страданий и Мужества. Его Страдания и Мужество были освящены возвышенным самоотречением, которое он проявлял в течение пяти лет ни с чем не сравнимой пытки. Чтобы скоротать безрадостные часы заключения он, питая любовь к поруганной Сицилии, сплетал покрытые шипами бутоны Страдания и Мужества в гирлянды жестокой боли».

    Сторонники мафии редко отличались сдержанностью. Многие сицилийцы испытывали чувство досады, причем даже те из них, которые считали, что собранные против дона Раффаэле улики были недостаточно убедительны для того, чтобы признать его виновным.

    Но ликование продолжалось недолго. В ноябре «мученик Болоньи» с треском провалился на выборах в парламент. Несмотря на триумф, он слишком себя скомпрометировал и лишился поддержки могущественных друзей. Лежа в постели, Палиццоло как и прежде устраивал аудиенции просителям, ведь он все еще оставался членом местного парламента, но безвозвратно ушли в прошлое времена, когда вокруг него собиралась самая многочисленная на Сицилии армия клиентов.

    Незадолго до триумфального возвращения Палиццоло в Палермо вернулся Леопольдо Нотарбартоло. Без лишнего шума он прибыл на почтовом пароходе. Его встречала лишь маленькая группа друзей. Сняв шляпы, они молча его приветствовали. Когда он вновь увиделся со своей сестрой, на глаза у обоих навернулись слезы. Попытка продолжить борьбу отца с Палиццоло обошлась дорого. Чтобы оплатить судебные издержки, пришлось продать поместье Мендолилла.

    К счастью, в течение всех последующих лет Леопольдо, будучи морским офицером, находился далеко от острова. Хотя он сделал карьеру на флоте и получил звание адмирала, его имя оказалось забыто. В тот день, когда был оправдан Палиццоло, он решил не терять веры в прогресс и не впадать в уныние, безропотно соглашаясь с тем, что окружающий мир есть зло и хаос. Леопольдо счел, что единственным способом продолжения борьбы за справедливость, которой он посвятил лучшие годы своей жизни, будет написанная им биография отца. Во время длительных плаваний он располагал массой времени для того, чтобы написать биографию, в которой постоянно преуменьшал собственную роль в драматических событиях 1893-1904 годов. Его отец несомненно одобрил бы скромность своего сына. В 1947 году, после продолжительной и тяжелой болезни, Леопольдо умер в ставшей для него второй родиной Флоренции. Он не оставил после себя детей. Спустя два года его жена опубликовала написанную им биографию.

    После судебного процесса Джузеппе Фонтана также покинул Сицилию. Взяв с собой четырех маленьких дочерей, он эмигрировал в Нью-Йорк, чтобы заняться вымогательствами и убийствами на осваиваемых мафией новых территориях.








    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх