• Апокалипсис сегодня. Как он выглядит?
  • Судный день
  • Обыкновенный героизм
  • Исход
  • Кладязь Бездн
  • Пожирающий тело
  • Ликвидаторы
  • Очищение
  • Брошенная станция
  • Последствия
  • Кто виноват?
  • Что делать?
  • ИСТОРИЯ. КАК БЫЛО, КАК ЕСТЬ И КАК БУДЕТ

    В начале было Слово…

    «Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде — Полынь, и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вот, потому, что они стали горьки…

    И видел я, и слышал одного Ангела, летящего посреди неба и говорящего громким голосом: «Горе, горе, горе живущим на земле от остальных трудных голосов трех Ангелов, которые будут трубить!»

    ((Апокалипсис, 8))

    Чернобыльник (лат. — Artemisia Vulgaris, англ. mugwort) — вид многолетних травянистых растений рода Полынь. Название «чернобыльник» происходит от черноватого стебля — былинки (материал свободной интернет-энциклопедии «Википедия», сайт http://www.ru.wikipedia.org)

    Апокалипсис сегодня. Как он выглядит?

    Очевидцы каждой эпохи дают ответ по-разному. Святой апостол Иоанн, мистическим образом предугадавший события далекого будущего, не жалеет красок и поражает читателя масштабами бедствий: «Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны. Она отворила кладязь бездны, и вышел дым из кладязя, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладязя. И из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы. И сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих. И дано ей не убивать их, а только мучить пять месяцев; и мучение от нее подобно мучению от скорпиона, когда ужалит человека».

    Через две тысячи лет очевидец техногенного апокалипсиса Юрий Трегуб (начальник смены 4-го блока ЧАЭС) опишет происходящее языком куда более обыденным и в этой обыденности куда более страшным: «25 апреля 1986 года я заступил на смену. Я поначалу не был готов к испытаниям… только через два часа, когда вник в суть программы. При приемке смены было сказано, что выведены системы безопасности. Ну, естественно, я Казачкова спросил: «Как вывели?» Говорит: «На основании программы, хотя я возражал». С кем он говорил с Дятловым (заместителем главного инженера станции), что ли? Убедить того не удалось. Ну, программа есть программа, ее разработали лица, ответственные за проведение, в конце концов… Только после того, как я внимательно ознакомился с программой, только тогда у меня появилась куча вопросов к ней. А для того чтобы говорить с руководством, надо глубоко изучить документацию, в противном случае всегда можно остаться в дураках. Когда у меня возникли все эти вопросы, было уже 6 часов вечера — и никого не было, с кем можно было бы связаться. Программа мне не понравилась своей неконкретностью. Видно было, что ее составлял электрик — Метленко или кто там составлял из «Донтехэнерго»… Саша Акимов (начальник следующей смены) пришел в начале двенадцатого, в половине двенадцатого он уже был на месте. Я говорю Акимову: «По этой программе у меня много вопросов. В частности, куда принимать лишнюю мощность, это должно быть написано в программе». Когда турбину отсекают от реактора, надо куда-то девать лишнюю тепловую мощность. У нас есть специальная система, помимо турбины обеспечивающая прием пара… А я уже понял, что на моей смене этого испытания не будет. Я не имел морального права в это вмешиваться — ведь смену принимал Акимов. Но все свои сомнения я ему сказал. Целый ряд вопросов по программе. И остался, чтобы присутствовать на испытаниях… Если бы знать, чем это кончится…

    Начинается эксперимент на выбег. Отключают турбину от пара и в это время смотрят — сколько будет длиться ее выбег (механическое вращение). И вот была дана команда, Акимов ее дал. Мы не знали, как работает оборудование от выбега, поэтому в первые секунды я воспринял… появился какой-то нехороший такой звук. Я думал, что это звук тормозящейся турбины. Помню, как его описывал в первые дни аварии: как если бы «Волга» на полном ходу начала тормозить и юзом бы шла. Такой звук: ду-ду-ду-ду… Переходящий в грохот. Появилась вибрация здания. БЩУ (блок щитового управления) дрожал. Затем прозвучал удар. Киршенбаум крикнул: «Гидроудар в деаэраторах!» Удар этот был не очень. По сравнению с тем, что было потом. Хотя сильный удар. Сотрясло БЩУ. Я отскочил, и в это время последовал второй удар. Вот это был очень сильный удар. Посыпалась штукатурка, все здание заходило… свет потух, потом восстановилось аварийное питание. Я отскочил от места, где стоял, потому что ничего там не видел. Видел только, что открыты главные предохранительные клапаны. Открытие одного ГПК — это аварийная ситуация, а восемь ГПК — это уже было такое… что-то сверхъестественное…

    Все были в шоке. Все с вытянутыми лицами стояли. Я был очень испуган. Полный шок. Такой удар — это землетрясение самое натуральное. Правда, я все-таки считал, что там, возможно, что-то с турбиной. Акимов дает мне команду открыть ручную арматуру системы охлаждения реактора. Кричу Газину — он единственный, кто свободен, все на вахте заняты: «Бежим, поможем». Выскочили в коридор, там есть такая пристройка.

    По лестнице побежали. Там какой-то синий угар… мы на это просто не обращали внимания, потому что понимали, насколько все серьезно… Я вернулся, доложил, что помещение запарено. Потом… а, вот что было. Как только я это доложил, СИУБ (старший инженер управления блоком) кричит, что отказала арматура на технологических конденсаторах. Ну, опять я-я ведь свободен. Надо было в машзал… Я открываю дверь — здесь обломки, похоже, мне придется быть альпинистом, крупные обломки валяются, крыши нет… Кровля машзала упала — наверно, на нее что-то обрушилось… вижу в этих дырах небо и звезды, вижу, что под ногами куски крыши и черный битум, такой… пылевой. Думаю — ничего себе… откуда эта чернота? Потом я понял. Это был графит (начинка ядерного реактора. — Прим. авт.). Позже на третьем блоке мне сообщили, что пришел дозиметрист и сказал, что на четвертом блоке 1000 микрорентген в секунду, а на третьем — 250.

    Встречаю Проскурякова в коридоре. Он говорит: «Ты помнишь свечение, что было на улице?» — «Помню». — «А почему ж ничего не делается? Наверно, расплавилась зона…» Я говорю: «Я тоже так думаю. Если в барабан-сепараторе нет воды, то это, наверно, схема «Е» накалилась, и от нее такой свет зловещий». Я подошел к Дятлову и еще раз на этот момент ему указал. Он говорит: «Пошли». И мы пошли по коридору дальше. Вышли на улицу и пошли мимо четвертого блока… определить. Под ногами — черная какая-то копоть, скользкая. Прошли возле завала… я показал на это сияние… показал под ноги. Сказал Дятлову: «Это Хиросима». Он долго молчал… шли мы дальше… Потом он сказал: «Такое мне даже в страшном сне не снилось». Он, видимо, был… ну что там говорить… Авария огромных размеров».

    Сейчас уже нет нужды заново реконструировать события, предшествовавшие трагедии и следовавшие за ней. На эту тему исписаны километры бумаги. Ни одна атомная станция не может похвастаться таким вниманием к истории своего создания. Тысячи докладов, сотни свидетелей, десятки исследователей собрали воедино мозаику фактов, исторических сведений и судеб множества людей, так или иначе связанных с ЧАЭС. Николай Щербак в своей книге «Чернобыль» подробно описал аварию и строительство саркофага в 1986–1987 годах. Один из руководителей ликвидационных работ Анатолий Калачев в «Моем Чернобыле» рассказывает о простых трудовых буднях ликвидаторов, всех технических сложностях и остроумных решениях, применявшихся на уникальном объекте. Тогдашний заместитель председателя Припятского исполкома Александр Эсаулов воссоздал свою «Летопись мертвого города», где поведал о лихорадочной работе местных властей по эвакуации и консервации Припяти с близлежащими деревнями. И над всеми этими документальными свидетельствами очевидцев и участников — пронзительные строчки «Чернобыльской молитвы» Светланы Алексиевич, собравшей по крупицам крики отчаяния тысяч простых белорусов, потерявших дом, кров, своих родных и близких. Объединить разрозненные свидетельства очевидцев и добавить к ним современное понимание ситуации в зоне отчуждения — задача этого раздела путеводителя. Задача совершенно необходимая, ибо без оценки масштабов человеческой трагедии поездки сюда лишены абсолютно всякого смысла. Заброшенных деревень в России немало, есть в мире целые города, покинутые людьми, но нигде и никогда масштабы исхода не затрагивали таких огромных территорий в такие сжатые сроки. Случившийся на водоразделе эпох, чернобыльский опыт неповторим и тем интересен. Где-то совсем неподалеку переливается неоном рекламы столица независимой Украины, а здесь нетронутое советское прошлое образца 1986 года с укором взирает на нас глазницами разбитых окон. Как же все начиналось?

    Аз есмь Альфа и Омега, Начало и Конец

    ((Апокалипсис, 1))

    Город Чернобыль, давший название атомной станции, на самом деле отношения к ней практически не имеет.

    Этот городок, известный еще с 1127 года как Стрежев, получил свое нынешнее название при сыне киевского князя Рюрика в конце XII века. В качестве небольшого уездного центра он оставался до недавнего времени, переходя из рук в руки. В XIX веке в городке появилась многочисленная еврейская община, а пара его представителей (Менахем и Мордехай Чернобыльские) даже канонизированы иудейской церковью в качестве святых. Последних хозяев округи — польских толстосумов Ходкевичей — прогнали большевики. Так бы и сгинуть заштатному полесскому городку в исторической безвестности, подобно тысячам его близнецов, не прими в 1969 году тогдашние власти решения построить в его окрестностях самую большую в Европе атомную станцию (поначалу все же в проекте фигурировала ГРЭС). Она получила название Чернобыльской, хотя и находится на расстоянии 18 км от города-«прародителя». На роль столицы украинских атомщиков захолустный бревенчатый поселок не подходил, и 4 февраля 1970 года строители торжественно вбили первый колышек в основание нового города, названного по имени местной полноводной реки Припять. Он должен был стать «витриной социализма» и его самой передовой отрасли.

    Ибо ты говоришь: «Аз богат, разбогател и ни в чем не имею нужды», — а не знаешь, что ты несчастен и жалок, и нищ, и слеп, и наг.

    ((Апокалипсис, 3))

    Город строили комплексно, по заранее утвержденному генплану. Московский архитектор Николай Остоженко разработал так называемый «треугольный тип застройки» с домами разной этажности. Микрорайоны, похожие на своих тольяттинских и Волгодонских близнецов, окружали административный центр с его райисполкомом, Дворцом культуры, гостиницей «Полесье», детским парком и прочими объектами, как тогда говорили, «соцкультбыта». По их разнообразию и количеству на душу населения Припяти не было равных в Советском Союзе. В пику тесным улицам старых городов проспекты новичка получились широкими и просторными. Система их расположения исключала появление дорожных заторов, еще невиданных в то время. Жилые дома образовывали уютные зеленые дворы, в которых резвилась детвора и отдыхали взрослые. Все это позволило величать Припять «эталоном советского градостроительства», по названию книги архитектора В. Дворжецкого, опубликованной в 1985 году.

    Город изначально планировался для проживания 75–80 тысяч человек, поэтому те 49 тысяч, что реально были прописаны на момент аварии, чувствовали себя вполне просторно. Работники станции, разумеется, получали отдельные квартиры в первую очередь. Холостякам-приезжим полагались общежития (всего их было аж 18), имелись «общаги» и дома гостиничного типа для молодых семейных пар. Иных в городе почти и не было — средний возраст припятчан не превышал 26 лет. К их услугам строители сдали большой кинотеатр, детские сады, 2 стадиона, множество спортзалов и бассейнов. К первомайским праздникам 1986 года в парке должны были пустить «колесо обозрения». Катать счастливых детишек ему так и не было суждено…

    Одним словом, Припять по замыслу ее создателей должна была стать образцово-показательным городом, где полностью отсутствуют преступность, алчность, конфликты и прочие «пороки, характерные для загнивающего Запада». Одного не учли апологеты светлого коммунистического будущего — что вместе с новыми жителями в этот оазис придут старые социальные проблемы. И хотя бывшие припятчане обычно характеризуют свою прежнюю жизнь как «счастливую и безмятежную», она мало чем отличалась от повсеместной советской действительности. Неправда, что в городе атомщиков почти отсутствовала преступность. Детишек действительно безбоязненно отпускали на улицу, а двери квартир часто не запирали, но кражи личного имущества были обычным делом. Особенной популярностью у воришек пользовались велосипеды и лодки. В пьесе В. Губарева «Саркофаг» вор-домушник по кличке Велосипедист обокрал в ночь аварии квартиру и удрал с места преступления на двухколесном транспорте. Его, позже, накрыло радиоактивное облако. «Сомневаемся, — усмехаются местные жители, — пока он чистил квартиру, у него украли бы велосипед». Случались в городе и убийства, в основном на бытовой почве, в день получения зарплаты и ее «обмывки». Самыми громкими преступлениями стали повешение двух молодых людей на турнике в 1974 году (по этому делу задержали мясника магазина «Березка») и смерть молодой девушки-комсомолки в общежитии № 10 десятью годами позже. Она стала выгонять пришедших к ней молодых парней и получила смертельный удар кулаком в голову. Показательный суд проходил во Дворце культуры, где убийца получил высшую меру наказания. Также старожилы помнят вооруженные ограбления сберкассы на местной ж/д станции «Янов» и универмага на улице Дружбы народов (1975 г.). Молодежь тоже не отличалась кротким нравом: массовые драки между местными парубками и приезжими «рексами» случались постоянно. Так называли строителей, родом, как правило, из украинских деревень, живших в общежитиях. Милиция не оставалась в долгу и с 1980 года усиленно гоняла компании численностью более трех человек. В Припяти был даже свой эксгибиционист, пугавший девушек своими сомнительными «достоинствами».

    По вечерам публика гуляла по местному Бродвею — улице Ленина, устраивала посиделки в кафе «Припять» и культурно выпивала на берегу реки у пристани. Молодежь рвалась на легендарную дискотеку «Эдисон-2» Александра Демидова, проходившую в местном ДК «Энергетик». Билетов частенько не хватало, и тогда несчастный дворец подвергался настоящему штурму разгоряченных любителей танцев. Эта дискотека пережила Припять на целую пятилетку, собираясь уже в новом Славутиче.

    Как ни удивительно для такого режимного города, были в нем и недовольные советской властью. В 1970 году произошел некий бунт, оставшийся без видимых последствий. В 1985-м толпа молодежи перевернула несколько автомобилей и серьезно конфликтовала с органами правопорядка, о чем даже сообщили «вражеские голоса». По городу ходили самопальные распечатки диссидентов, а население вовсю слушало радиостанции «Голос Америки» и ВВС. Факт тем более удивительный, если учесть, что совсем рядом располагалась крупнейшая станция радиослежения «Чернобыль-2», о которой пойдет речь ниже. И все же в целом местная жизнь была куда спокойнее, чем в любом другом провинциальном городке. Основу населения составляли высококвалифицированные рабочие и инженеры, в интересах которых была престижная работа на атомной станции, куда не допускали людей с запятнанной репутацией.

    Параллельно строительству городских кварталов велось сооружение четырех блоков ЧАЭС. Площадку под нее выбирали долго, с 1966 года, рассматривая также альтернативные варианты в Житомирской, Винницкой и Киевской областях. Пойму реки Припять возле села Копачи признали наиболее подходящей из-за низкой плодородности отчуждаемых земель, наличия железной дороги, речного сообщения и неограниченных водных ресурсов. В 1970 году строители «Южатомэнергостроя» начали рыть котлован под первый энергоблок. Он был сдан в эксплуатацию 14 декабря 1977 года, второй — годом позже. Стройка, как водится, столкнулась с нехваткой материалов и оборудования, что стало поводом обращения первого секретаря Компартии Украины В. Щербицкого к Косыгину. В 1982 году на станции произошла довольно крупная авария — разрыв одного из тепловыделяющих элементов (твэла), из-за чего долго простаивал первый энергоблок. Скандал удалось замять ценой снятия с должности главного инженера Акинфеева, но все планы удалось выполнить, а по итогам пятилетки ЧАЭС представили к награждению орденом Ленина. Первый звонок так и не был услышан…

    1981-м и 1983-м годами датированы пуски 3-го и 4-го энергоблоков. Расширялась станция, в проекте уже значились пуски 5-го и 6-го блоков, а это означало постоянную высокооплачиваемую работу для тысяч новых горожан. Под будущие жилые микрорайоны в Припяти уже расчистили большую площадку.

    Антенна ЗГРЛС «Чернобыль-2»

    Мало кто тогда знал, что совсем неподалеку, буквально в нескольких километрах, живет еще один город, суперсекретный Чернобыль-2, обслуживающий станцию загоризонтного радиолокационного слежения (ЗГРЛС). Он расположился в лесу северо-западнее настоящего Чернобыля, в 9 км от ЧАЭС, и не отмечен ни на одной карте. Однако его гигантский стальной радар, названный военными «Дугой», имеет высоту почти 140 м и прекрасно виден отовсюду в округе. Такую махину обслуживало около тысячи человек, и специально для них был построен поселок городского типа с единственной улицей имени Курчатова. Естественно, он был огорожен по периметру «колючкой», а предупредительные знаки установили еще за 5 км до запретной зоны. Иногда и они не помогали — здесь расположены самые грибные места, и офицерам КГБ приходилось бегать по лесам за грибниками, отбирая урожай и свинчивая номера с машин. Разумеется, такая секретность порождала массу слухов и кривотолков. Самый популярный гласил, что тут испытывают психотронное оружие, чтобы в «час икс» с помощью радиоволн превратить враждебных европейцев в дружески настроенных зомби. Эту версию на полном серьезе обсуждали даже в Верховной Раде Украины в 1993 году.

    На самом деле единственным назначением ЗГРЛС было слежение за пусками баллистических ракет НАТО, направление захвата — страны Северной Европы и США. Такие же станции были построены в Николаеве и Комсомольске-на-Амуре. Саму же «Дугу», уникальную по своим размерам и сложности, смонтировали в 1976 году, а испытали в 1979-м. В Черниговской области расположился мощнейший источник коротких волн, которые проходили через всю территорию США, отражались и ловились чернобыльским радаром. Данные поступали на мощнейшие тогда компьютеры и обрабатывались. В комплекс также входил ЦКС — центр космической связи. Для его обслуживания возвели целый комплекс с жилыми и техническими помещениями. После аварии на ЧАЭС он использовался для укрытия солдат, работавших ликвидаторами.

    Станция слежения, Чернобыль-2

    Близость Чернобыля-2 к атомной станции не случайна — объект пожирал колоссальное количество электроэнергии. Несмотря на всю свою уникальность, радар имел массу недостатков. Он был бесполезен для обнаружения точечных ракетных запусков и мог «ловить» лишь массированные атаки, характерные для ядерной войны. К тому же его мощные излучатели глушили переговоры воздушных и морских судов европейских стран, что вызвало бурные протесты. Рабочие частоты пришлось сменить, а оборудование — доработать. Новый ввод в эксплуатацию запланировали на 1986 год…

    Была ли какая-то предопределенность у событий, перечеркнувших плавное течение мирной доаварийной жизни? Известно, что жители близлежащих деревень поговаривали: «Идет время, когда будет зелено, но не весело». Очевидцы утверждают, что некие старухи пророчили: «Будет все, но не будет никого. А на месте города станет расти ковыль». Можно снисходительно отнестись к этим «бабушкиным сказкам», но есть описание сна мастера ЧАЭС Александра Красина. В 1984 году ему приснился взрыв на 4-м блоке, приснился во всех деталях, имевших место быть два года спустя. Он предупредил всех своих родственников о будущей аварии, но идти к начальству с этой идеей не решился. Самый известный похожий случай «вещего сна» произошел сто лет назад, когда репортеру газеты «Бостон Глоб» Эду Сэмпсону приснился страшный взрыв на далеком туземном острове. Он записал свой сон на бумагу, и по ошибке сообщение напечатали во всех газетах. Репортера уволили за обман, и только через неделю потрепанные корабли принесли весть о катастрофическом извержении вулкана Кракатау в нескольких тысячах километров от Бостона. Совпало даже название острова…

    Как бы то ни было, обратный отсчет был пущен, и «зеленые, но невеселые времена» не заставили себя долго ждать.

    Судный день

    Что предшествовало удару, очевидцем которого стал Юрий Трегуб? И можно ли было его избежать? Кто виноват? — эти вопросы активно дискутировались как сразу после аварии, так и двумя десятилетиями позже. Существует два лагеря непримиримых оппонентов. Первые утверждают, что главной причиной катастрофы стали конструктивные недоработки самого реактора и несовершенная система защиты. Вторые во всем обвиняют операторов и указывают на непрофессионализм и низкую культуру радиационной безопасности. И у тех, и у других имеются веские аргументы в виде мнения экспертов, заключений всевозможных экспертиз и комиссий. Как правило, версия о «человеческом факторе» выдвигается проектировщиками, защищающими честь мундира. Им оппонируют эксплуатационщики, не менее заинтересованные в сохранении лица. Попробуем разбить между ними третий, независимый лагерь, оценить причины и следствия со стороны.

    Реактор, установленный на 4-м блоке ЧАЭС, разработал в 60-х годах НИКИ энерготехники Минсредмаша СССР, а научное руководство осуществлял Институт атомной энергии им. Курчатова. Он получил название РБМК-1000 (реактор большой мощности канальный на 1000 электрических мегаватт). В качестве замедлителя в нем применяется графит, а теплоносителя — вода. Топливом служит уран, спрессованный в таблетки и помещенный в твэлы, выполненные из двуокиси урана и циркониевой оболочки. Энергия ядерной реакции нагревает воду, пущенную по трубопроводам, вода кипит, пар сепарируется и подается на турбину. Та вращается и вырабатывает столь необходимую стране электроэнергию. ЧАЭС стала третьей станцией, где установили такой тип реактора, до этого им «осчастливили» Курскую и Ленинградскую АЭС. Это было время экономии — раньше в СССР, да и во всем мире, применяли реакторы, заключенные в корпуса из сверхпрочных сплавов. РБМК такой защитой не обладал, что позволило существенно сэкономить на строительстве — увы, за счет безопасности. К тому же топливо на нем можно было перезагружать без остановки, что тоже сулило немалую выгоду. Реактор был создан на основе военного, вырабатывавшего оружейный плутоний для оборонных нужд. Он имел врожденный порок в виде тех самых стержней, регулирующих цепную реакцию — они слишком медленно вводятся в активную зону (за 18 секунд вместо 3 необходимых). В результате реактор получает слишком много времени для саморазгона на мгновенных нейтронах, которых и призваны поглощать стержни. К тому же при строительстве ЧАЭС для экономии бетона на 2 метра уменьшили высоту подреакторного помещения, в результате чего длина стержней тоже уменьшилась — с 7 до 4 метров. Но самым главным несовершенством защиты оказалось полное незнание проектантами воздействия пара на мощность реактора. В его переходных режимах рабочие каналы вместо «плотной» воды заполнялись паром. Тогда считалось, что в этом случае мощность должна упасть, а надежных расчетных программ и возможностей для лабораторных экспериментов не было. Лишь много позже практика показала, что пар дает такой скачок реактивности, причем за считанные секунды, что мощность увеличивается стократно, а медленные регулирующие стержни так и остаются на полпути в момент, когда атомный джинн уже вырывается из бутылки.

    О возможных печальных последствиях тогда практически никто не задумывался — идею абсолютной безопасности атомной энергетики рекламировал сам А.П. Александров, глава Академии наук СССР. Никто из ученых не решался всерьез спорить с ним, и лишь в другом ведомстве нашлись люди, поставившие под сомнение компетентность проектировщиков и строителей будущей крупнейшей атомной станции. Речь идет, конечно же, о Комитете Госбезопасности.

    Одновременно со строительством ЧАЭС в Припяти развернулся городской отдел УКГБ. Делами на самом объекте занимался 3-й Отдел 2-го Управления контрразведки. В его компетенцию входил сбор данных о строительстве станции, ее работе, сотрудниках и возможностях диверсионной и прочей деятельности вражеских разведок. Первым документом Отдела, располагавшего классными аналитиками, стала справка от 19 сентября 1971 года, в которой оценивались технические характеристики будущей ЧАЭС. В ней отмечалось отсутствие у Минэнерго Украины опыта эксплуатации подобных сооружений, низкий уровень подбора кадров, недостатки при строительстве. Тогда чекистов никто не стал слушать. В 1976 году киевское УКГБ направило спецсообщение руководству ведомства о «систематических нарушениях технологии проведения строительно-монтажных работ на отдельных участках строительства». В нем приводятся убийственные данные: несвоевременно поставляется техническая документация от проектировщиков, сварные трубы Кураховского КМЗ полностью непригодны, но приняты руководством станции, бучанский кирпич для строительства помещений имеет прочность в 2 раза ниже нормативной, и т. д. Бетон для бака жидких радиоактивных отходов(!) был уложен с нарушениями, грозившими утечкой, а его обшивка оказалась деформированной. Заканчивалось сообщение, как водится, несовершенством охраны от возможных диверсантов, которую доверили сплошь пенсионерам — вохровцам. Но «глас вопиющего чекиста» утонул в пустыне бездействия. Первый секретарь Компартии Украины и фактически хозяин республики Владимир Щербицкий на предупреждения председателя КГБ УССР Виталия Федорчука реагировал весьма вяло, посылая на станцию очередную «дежурную» комиссию. Ну, ей-богу, не останавливать же стройку из-за того, что сварное оборудование наших югославских друзей из «Энергоинвеста» и «Джуры Джуровича» оказалось бракованным! А то, что при высоких температурах создается угроза аварии — это ж еще доказать надо…

    Тем временем в 1983–1985 годах на ЧАЭС произошло 5 аварий и 63 отказа основного оборудования. А целая группа работников КГБ, предупреждавших о возможных последствиях, получила взыскания за «паникерство и дезинформацию». Последнее донесение датировано 26 февраля 1986 года, ровно за 2 месяца до аварии, о недопустимо низком качестве перекрытий 5-го энергоблока.

    Шли предупреждения и со стороны ученых. Профессор Дубовский, один из лучших специалистов СССР по ядерной безопасности, еще в 70-х предупреждал об опасности эксплуатации реактора такого типа, подтвердившейся во время аварии на Ленинградской АЭС в 1975 году. В тот раз только случайность спасла город от катастрофы. Сотрудник Института атомной энергии В.П. Волков забрасывал руководство докладными о ненадежности защиты реактора РБМК и предлагал меры по ее совершенствованию. Руководство бездействовало. Тогда настырный ученый дошел до директора Института академика Александрова. Тот назначил экстренное совещание по этому вопросу, которое почему-то не состоялось. Больше обращаться Волкову было некуда, поскольку его всесильный начальник возглавлял тогда заодно и Академию наук, то есть был высшей научной инстанцией. Еще одна отличная возможность пересмотреть систему безопасности была упущена. Уже позже, после аварии, Волков со своим докладом пробьется к самому Горбачеву и станет изгоем в своем Институте…

    27 марта 1986 года в газете «Літературна Украiна» вышла статья Любови Ковалевской «Не частное дело», мало кем замеченная. Это потом она произведет фурор на Западе и послужит доказательством неслучайности произошедших событий, а пока юная журналистка с пылкостью, свойственной тем перестроечным годам, бичевала нерадивых поставщиков: «326 тонн щелевого покрытия на хранилище отработанного ядерного топлива поступило бракованным с Волжского завода металлоконструкций. Около 220 тонн бракованных колонн выслал на монтаж хранилища Кашинский ЗМК. Но ведь работать так недопустимо!» Основную причину аварии Ковалевская увидела в процветавшей на станции семейственности и круговой поруке, при которой ошибки и халатность сходили начальству с рук. Ее, как водится, обвинили в некомпетентности и стремлении сделать себе имя. До проведения авантюрного эксперимента на четвертом блоке оставались считаные недели…

    И Аз видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и Аз услышал одно из четырех животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри.

    ((Апокалипсис, 6))

    Его программа, назначенная на 25 апреля, тоже была призвана экономить — речь шла об использовании энергии вращения турбины в момент остановки реактора. Условиями проведения было предусмотрено отключение системы аварийного охлаждения реактора (САОР) и снижение мощности. Вопросы поведения реактора и его защиту на таких режимах создатели до конца так и не проработали, оставив прерогативу принятия решений персоналу станции. Персонал действовал как мог, подчиняясь условиям испытаний, утвержденным наверху, и делая роковые ошибки. Но можно ли ставить в вину простому инженеру последствия, не предусмотренные физиками и академиками-конструкторами? Как бы то ни было, обратный отсчет был уже пущен, и хроника эксперимента превратилась в хронику необъявленной трагедии:

    25 апреля

    01 ч. 06 мин. Начало снижения мощности энергоблока.

    03 ч. 47 мин. Тепловая мощность реактора снижена и застабилизирована на уровне 50 % (1600 МВт).

    14 ч. 00 мин. САОР (система аварийного охлаждения реактора) отключена от контура циркуляции. Отсрочка выполнения программы испытаний по требованию диспетчера «Киевэнерго» (САОР в работу введена не была, реактор продолжал работать на тепловой мощности 1600 МВт).

    15 ч. 20 мин. — 23 ч. 10 мин. Начата подготовка энергоблока к проведению испытаний. Ими руководит заместитель главного инженера Анатолий Дятлов — жесткий волевой начальник и один из ведущих в стране специалистов-атомщиков. Он метит на кресло своего босса Николая Фомина — партийного выдвиженца, собирающегося на повышение, и успешный эксперимент может приблизить его к цели.

    Биографическая справка

    Дятлов, Анатолий Степанович (3.03.1931 — 13.12.1995). Уроженец села Атаманово Красноярского края. В 1959 г. с отличием окончил МИФИ. Работал в Сибири на установке реакторов атомных подводных лодок, где произошла крупная авария. Получил дозу облучения 200 бэр, а его сын погиб от лейкемии. На Чернобыльской АЭС — с 1973 года. Дошел до ранга заместителя главного инженера и считался одним из сильнейших специалистов станции. Осужден в 1986 году по статье 220 УК РСФСР сроком на 10 лет как один из виновников аварии на четвертом блоке. Получил дозу облучения 550 бэр, но остался в живых. Освобожден через 4 года по состоянию здоровья. Умер от сердечной недостаточности, вызванной лучевой болезнью. Автор книги «Чернобыль. Как это было», где обвинил в аварии конструкторов реактора. Награжден орденами Трудового Красного Знамени и Знак Почета.

    26 апреля

    00 ч. 28 мин. При тепловой мощности реактора около 500 МВт, в процессе перехода на автоматический регулятор мощности было допущено не предусмотренное программой снижение тепловой мощности приблизительно до 30 МВт. Произошел конфликт между Дятловым и оператором Леонидом Топтуновым, считавшим, что нельзя продолжать эксперимент при такой малой мощности. Мнение начальника, решившего пойти до конца, победило. Начат подъем мощности. Спор в БЩУ не прекращается. Акимов пытается уговорить Дятлова поднять мощность до 700 безопасных мегаватт. Так зафиксировано в программе, подписанной главным инженером.

    00 ч. 39 мин. — 00 ч. 43 мин. Персонал в соответствии с регламентом испытаний заблокировал сигнал аварийной защиты по останову двух теплогенераторов.

    01 ч. 03 мин. Тепловая мощность реактора поднята до 200 МВт и застабилизирована. Дятлов все же решает проводить испытание на низких значениях. Ослабло кипение в котлах и началось ксеноновое отравление активной зоны. Персонал спешно вывел из нее стержни автоматического регулирования.

    01 ч. 03 мин. — 01 ч. 07 мин. В дополнение к шести работающим гидронасосам включены в работу два резервных ГЦН. Поток воды резко увеличился, ослабло парообразование, уровень воды в барабан-сепараторах снизился до аварийной отметки.

    01 ч. 19 мин. Персонал заблокировал сигнал аварийной остановки реактора по недостаточному уровню воды, нарушив технический регламент эксплуатации. В их действиях была своя логика: такое происходило довольно часто, и никогда не приводило к негативным последствиям. Оператор Столярчук просто не обратил на сигналы никакого внимания. Эксперимент должен был продолжаться. Из-за большого притока воды в активную зону образование пара почти прекратилось. Мощность резко упала, и оператор в дополнение к стержням автоматического регулирования вывел из активной зоны стержни ручного регулирования, препятствуя снижению реактивности. Высота РБМК — 7 метров, а скорость выведения стержней — 40 см/ сек. Активная зона осталась без защиты — фактически предоставленной самой себе.

    01 ч. 22 мин. Система «Скала» выдала запись параметров, в соответствии с которой нужно было немедленно глушить реактор — реактивность возросла, а стержни просто не успевали вернуться в активную зону для ее регулировки. На пульте БЩУ снова разгорелись страсти. Руководитель Акимов не стал глушить реактор, а решил начать испытания. Операторы подчинились — никто не хотел пререкаться с начальством и терять престижную работу.

    01 ч. 23 мин. Начало испытаний. Перекрыта подача пара на турбину № 8 и начат ее выбег. Вопреки регламенту персонал заблокировал сигнал аварийной остановки реактора при отключении обеих турбин. Начался выбег четырех гидронасосов. Они стали снижать обороты, поток охлаждающей воды резко уменьшился, а температура у входа в реактор возросла. Стержни уже не успевали преодолеть роковые 7 метров и вернуться в активную зону. Далее счет пошел уже на секунды.

    01 ч. 23 мин. 40 сек. Начальник смены нажимает кнопку АЗ-5 (аварийной защиты реактора) для ускорения введения стержней. Фиксируется резкий рост объема пара и скачок мощности. Стержни прошли 2–3 метра и остановились. Реактор начал саморазгоняться, его мощность превысила 500 мегаватт и продолжала резко расти. Сработали две системы защиты, но они ничего не изменили.

    01 ч. 23 мин. 44 сек. Цепная реакция стала неуправляемой. Мощность реактора превысила номинальную в 100 раз, давление в нем многократно возросло и вытеснило воду. Твэлы раскалились и разлетелись вдребезги, залепив ураном графитовый наполнитель. Разрушились трубопроводы, и вода хлынула на графит. Химические реакции взаимодействия образовали «гремучие» газы, и раздался первый взрыв. Тысячетонная металлическая крышка реактора «Елена» подскочила, как на кипящем чайнике, и повернулась вокруг оси, срезая трубопроводы и подводящие каналы. В активную зону устремился воздух.

    01 ч. 23 мин. 46 сек. Образовавшаяся «гремучая» смесь кислорода, окиси углерода и водорода сдетонировала и повторным взрывом разрушила реактор, выбросив наружу осколки графита, разрушенных твэлов, частицы ядерного топлива и обломки оборудования. Раскаленные газы поднялись на высоту нескольких километров в виде облака, явив миру новую постъядерную эпоху. Для Припяти, Чернобыля и сотен деревень вокруг начался новый, послеаварийный отсчет времени.

    Свои жертвы авария забрала в первые же секунды. Оператор Валерий Ходемчук оказался отрезанным от выхода и навсегда остался погребенным в четвертом блоке. Его коллегу Владимира Шашенка раздавило упавшими конструкциями. Он успел послать сигнал в вычислительный центр, но ответить уже не смог: его позвоночник был смят, ребра — поломаны. Операторы вынесли Владимира из-под завалов, и через несколько часов он скончался в больнице.

    На крышах третьего блока и машзала начались пожары. Вовсю полыхал зал четвертого блока. К чести людей, работавших в ту роковую ночь, они не бросили ситуацию на самотек и сразу же стали бороться за живучесть станции. Инженеры вычислительного центра спасли систему «Скала» от потоков воды, лившихся с девятого этажа. Операторы смены восстановили работу подающих насосов третьего блока. Работники азотно-кисло-родной станции не покинули своего места и всю ночь подавали жидкий азот на охлаждение реакторов. Оглушенный взрывом, младший инспектор службы профилактического наблюдения Владимир Палагель передал тревожный сигнал на пункт пожарной части АЭС.

    Обыкновенный героизм

    Пожарные должны проявлять мужество, смелость, находчивость, стойкость и, невзирая ни на какие трудности и даже угрозу самой жизни, стремиться выполнить боевую задачу во что бы то ни стало.

    (/из Боевого Устава пожарной службы/)

    …Та неделя выдалась не по-апрельски теплой. Деревья уже раскрасились зеленым, земля давно высохла и покрылась травой. Традиционные майские праздники были уже на носу, и жители Припяти до отказа забили свои холодильники продуктами.

    Биографическая справка

    Правик, Владимир Павлович (13.06.1962 — 11.05.1986) — начальник караула 2-й военизированной пожарной части по охране Чернобыльской АЭС.

    Родился 13 июня 1962 года в городе Чернобыль Киевской области Украинской ССР в семье служащего. Образование среднее.

    В органах внутренних дел СССР с 1979 года. В 1982 году окончил Черкасское пожарно-техническое училище МВД СССР. Любил радиодело, фотографию. Был активным работником, начальником штаба «Комсомольского прожектора». Жена закончила музыкальное училище и преподавала музыку в детском садике. За месяц до аварии в семье родилась дочь.

    Во время тушения пожара на Чернобыльской АЭС Правик получил высокую дозу облучения. С подорванным здоровьем он был отправлен на лечение в Москву. Скончался в 6-й клинической больнице 11 мая 1986 года. Похоронен в Москве на Митинском кладбище.

    Указом Президиума Верховного совета СССР от 25 сентября 1986 года за мужество, героизм и самоотверженные действия, проявленные при ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС, посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Награжден орденом Ленина. Зачислен навечно в списки личного состава военизированной пожарной части УВД Киевского облисполкома. Памятник Герою установлен в г. Ирпень Киевской области. Имя Героя увековечено на мраморной плите мемориала «Героям-чернобыльцам», возведенного в сквере на бульваре Верховной Рады г. Киев.

    Город спал и видел свои последние мирные сны, когда на пульте дежурного ВПЧ-2, отвечавшей за ЧАЭС раздался звонок. Лейтенант Владимир Правик, возглавлявший караул, сразу же понял всю серьезность обстановки и дал по рации областной сигнал пожарной опасности (№ 3).

    Дело в том, что именно вторая часть отвечала непосредственно за станцию, а шестая обслуживала город. На многочисленных учениях бойцы обкатывали технологию тушения на ЧАЭС до автоматизма, но такой уровень сложности рассматривался только теоретически. Наряд шестой части, возглавляемый лейтенантом Виктором Кибенком, прибыл почти одновременно со своими коллегами, поскольку расстояние от Припяти до станции значительно короче, чем от Чернобыля.

    Эти два молодых парня когда-то вместе учились в одном училище, а сейчас оказались вдвоем перед огнедышащим жерлом преисподней и не испугались его. Они повели за собой своих товарищей — всего 27 человек — и ни один не дрогнул, не заикнулся о смертельной опасности. Командование взял на себя Правик, как первый офицер, прибывший к месту пожара. В это время уже вовсю пылал машзал, горела кровля, а куски графита, выброшенные из активной зоны, «светились» самой смертью. Согласно Боевому уставу, командир должен провести разведку, выявить очаг пожара и способ его подавления. Молодой лейтенант быстро поднялся на крышу и остановился, ошарашенный невиданным зрелищем. Перед ним, первым человеком в истории, открыл свое развороченное нутро радиоактивный вулкан, изрыгающий потусторонний свет раскаленных своих недр. Так получилось, что первый человек не испугался почти неминуемой смерти, не попятился назад, а встал со своими товарищами стеной на пути огня. Кровля машзала третьего блока была залита горючим материалом битумом — ее второпях сдавали к очередному съезду, огнеупорного покрытия не завезли, и строители использовали тот, что был под рукой, несмотря на все протесты пожарных. Сейчас пришла пора отдуваться за все грехи той системы, за победные рапорта о досрочных сдачах, за грубейшие нарушения технологии и наплевательское отношение к безопасности.

    Биографическая справка

    Кибенок, Виктор Николаевич — начальник караула 6-й военизированной пожарной части по охране Чернобыльской АЭС, лейтенант внутренней службы.

    Родился 17 февраля 1963 года в поселке Ивановка Нижнесерогозского района Херсонской области Украинской ССР в семье служащего. Украинец. Образование среднее.

    В органах внутренних дел СССР с 1980 года. В 1984 году окончил Черкасское пожарно-техническое училище МВД СССР.

    Во время тушения пожара на Чернобыльской АЭС получил высокую дозу облучения. С подорванным здоровьем он был отправлен на лечение в Москву. Скончался в 6-й клинической больнице 11 мая 1986 года. Похоронен в Москве на Митинском кладбище.

    Указом Президиума Верховного совета СССР от 25 сентября 1986 года за мужество, героизм и самоотверженные действия, проявленные при ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС, посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

    Награжден орденом Ленина, медалями.

    Навечно зачислен в списки личного состава военизированной пожарной части УВД Киевского облисполкома. Имя увековечено на мраморной плите мемориала «Героям-чернобыльцам», возведенного в сквере на бульваре Верховной Рады г. Киев.

    Правик взял с собой на крышу Тищуру и Титенка, бойцов из шестой части. Кровля горела во многих местах, сапоги вязли в раскаленном битуме. Лейтенант взял на себя тушение из пожарного ствола, а бойцы принялись скидывать вниз горящий графит.

    Кто знает, представляли они себе уровень излучения, исходивший от этих кусков, или нет.

    Тем временем Кибенок отправился прямиком на четвертый реактор, где огневая опасность была пониже, зато радиация зашкаливала за сотни рентген в час — уровень неминуемой смерти. Огонь грозил перекинуться на третий, работающий реактор, и тогда последствия становились бы непредсказуемыми. Подчиненные по очереди становились у пожарного лафета, и только командир ни на минуту не покидал свой пост.

    Вскоре подоспел майор Леонид Телятников, начальник ВПЧ-2, бывший в то время в отпуске и поднятый по тревоге из своего дома. Он сразу оценил ситуацию и приказал связисту объявить высший уровень пожарной опасности, при котором поднимается на ноги весь личный состав всех окружных подразделений. Тем временем бойцы Кибенка стали терять сознание от высокого уровня радиации. Первым вынесли Василия Игнатенко, остальные начали терять ориентацию в пространстве. Стало понятным, что люди долго не продержатся. На смену Правику был отправлен Петр Хмель, но лейтенант отказался, отлично понимая, чем грозит подчиненному пребывание на кровле. В общей сложности пожарные первого эшелона провели в самом пекле более часа, получив огромные дозы облучения. Страна должна знать своих настоящих героев, и вот их имена: Леонид Телятников, Владимир Правик, Виктор Кибенок, Леонид Шаврей, Иван Шаврей, Григорий Хмель, Николай Руденок, Владимир Александрович Прищепа, Владимир Иванович Прищепа, Андрей Половинкин, Петр Пивовар, Александр Петровский, Владимир Палагеча, Николай Ничипоренко, Анатолий Найдюк, Виктор Легун, Сергей Легун, Степан Комар, Андрей Король, Анатолий Захаров, Михаил Головленко, Иван Бутрименко, Владимир Тищура, Петр Хмель, Василий Игнатенко, Борис Алишаев, Николай Ващук, Николай Титенок.

    Вскоре стали прибывать машины из соседних районов. Их задачей стало тушение уже локализованного пожара. Машины «Скорой» увезли обожженных и пораженных радиацией бойцов в припятскую горбольницу. У них уже нарушилось обоняние, начались перепады в настроении и приступы тошноты. Майора Телятникова сменили только в 3 ч. 30 мин., когда к месту тушения прибыл полковник Турин, заместитель начальника пожарной охраны МВД Украины. В его распоряжении были уже сотни бойцов из Ирпеня, Бровар, Боярков, Иванкова и Киева. Последние очаги возгорания были подавлены к шести утра, и началась кропотливая работа по сбору разлившейся воды. Вновь прибывшие рисковали не меньше, чем первые герои: при откачке жидкости из низов станции фон составлял сотни рентген в час, поскольку вода содержала частицы топлива. Эжекторы шлангов часто засорялись радиоактивным мусором, и их приходилось чистить вручную. Естественно, никакой защиты от радиации пожарные не имели. Из них экстренно сформировали 731-й батальон, не значившийся ни в каких бумагах. Бойцы жили в палатках у села Копачи, где загрязнение оставалось особенно сильным. Из 700 человек ныне в живых осталось менее трети. «Нет бумажки — нет и человека» — льготы этим людям не положены, ибо 731-й батальон остался лишь в приказах комбата.

    Всю аварийную ночь оперативный персонал ЧАЭС предпринимал героические усилия по спасению работающего оборудования и остановке трех других реакторов. Начальник смены Акимов, оператор Топтунов, старший инженер Газин и десятки других работников провели в помещениях станции несколько часов, восстанавливая водоснабжение третьего блока и работу его насосов. Из опасной зоны вывели всех людей, отыскали и вынесли раненого Шашенка, убрали водород из генераторов и заменили его безопасным азотом, откачали тонны масла, чтобы не допустить его возгорания. Со своей задачей эти профессионалы справились на «отлично», не дав аварии одного реактора разрастись до масштабов вселенской катастрофы. Третий блок был удержан и впоследствии остановлен. При этом множество специалистов получили сильнейшие дозы облучения и были отправлены в больницу вслед за пожарными. Их вклад в общее дело остался малооцененным и незаслуженно забытым, а ведь во многом они предотвратили угрозу нового, куда более мощного взрыва. Работами руководил Акимов, получивший смертельную дозу и через 2 недели скончавшийся в московской больнице.

    Исход

    Уже к четырем часам утра на работу были вызваны начальники подразделений ЧАЭС, оперативники местного КГБ и руководство Припяти. Навстречу служебным «Волгам» в город неслись, разрывая ночную тишину сиренами, кареты «Скорой помощи». На оперативном совещании директор станции В. Брюханов и городской глава В. Маломуж намеренно скрыли правду о радиационной обстановке, заявив, что все в порядке и необходимо предотвратить панику. Однако было принято решение о дезактивации городских улиц, радиационный фон на которых составил до 60 миллирентген в час — в сотни раз выше нормы. К рассвету в Припяти под охрану милиции были взяты все важные объекты, а улицы начали поливать из брандспойтов специальным составом. Жителям, однако, никто ничего не сказал. Горожане ходили смотреть на разрушенный блок, из которого до сих пор струился дым, дети возились на улице в песочницах, а одна пожилая женщина сажала картошку на своем участке возле леса. Этот лес принял на себя первый удар радиационного облака и за ночь порыжел, а огородницу госпитализировали с лучевыми ожогами ног.

    К12 часам дня в припятскую больницу № 2 приехали московские врачи Селидовкин и Левицкий. Они сразу же оценили состояние пострадавших как крайне тяжелое и настояли на срочной эвакуации в 6-ю столичную радиологическую клинику. Уже умер В. Шашенок, несколько человек были полностью забинтованными. Санитарки и нянечки, возившиеся с ними, вскоре сами заболеют и умрут. А пока первых 28 пострадавших погрузили в автобус и увезли в киевский аэропорт Борисполь для переправки в Москву. Среди них было 6 пожарных и 22 сотрудника станции. В 6-й клинике им выделили отдельные помещения, отселив всех соседей этажами ниже и выше. Все облученные умерли в период от 11 мая до 31 июля. Их хоронили в гробах, обернутых свинцовой фольгой, переложенных бетонными плитами — новые похороны новой ядерной эры. Беременная жена пожарного Василия Игнатенко до последнего часа находилась возле мужа, получая сильнейшее облучение. Печень ее ребенка, родившегося мертвым, получила 28 Рентген. Опять это роковое число 28…

    К вечеру 26 апреля в здании горисполкома прошло заседание Правительственной комиссии. На ней впервые прозвучало слово «эвакуация». Где-то неподалеку рыбаки продолжали удить рыбу, а в ДК «Энергетик» гуляли свадьбы. Лишь самые осведомленные и осторожные предпочли вывезти своих родных в другие города к родственникам. Остальные поверили заверениям властей о несерьезности аварии.

    Мирная жизнь припятчан окончилась 27 апреля вместе с объявлением об эвакуации, прозвучавшим гробовым голосом по радио: «Внимание, внимание! Уважаемые товарищи! Городской совет народных депутатов сообщает, что в связи с аварией на Чернобыльской атомной электростанции в городе Припяти складывается неблагоприятная радиационная обстановка. Партийными и советскими органами, воинскими частями принимаются необходимые меры. Однако, с целью обеспечения полной безопасности людей и, в первую очередь, детей, возникает необходимость провести временную эвакуацию жителей города в населенные пункты Киевской области. Для этого к каждому жилому дому сегодня, двадцать седьмого апреля, начиная с четырнадцати часов, будут поданы автобусы в сопровождении работников милиции и представителей горисполкома. Рекомендуется с собой взять документы, крайне необходимые вещи, а также, на первый случай, продукты питания. Все жилые дома на период эвакуации будут охраняться работниками милиции. Товарищи, временно оставляя свое жилье, не забудьте, пожалуйста, закрыть окна, выключить электрические и газовые приборы, перекрыть водопроводные краны. Просим соблюдать спокойствие, организованность и порядок при проведении временной эвакуации».

    Панорама «Рыжего леса»

    «Майские праздники проведем на выезде, так даже романтичнее», — рассудили многие горожане, оставляя дома важные документы, теплые вещи и беря с собой гитары-магнитофоны. Мало кто понимал, что уже никогда не вернется в свою квартиру, свой родной дом. Операция по эвакуации населения показала полную неприспособленность планов ГО и ЧС к реальной обстановке. Все машины местных ДТП оказались зараженными радиоактивной пылью. Людей нельзя было выводить на улицу и заставлять идти пешком на сборный пункт, как предписывалось инструкциями. Из Киева в Припять выехала огромная колонна из 1100 автобусов, мобилизованных по всем областным автопаркам. Эвакуация прошла не без эксцессов: кто-то ни в какую не хотел ехать, опасаясь за нажитое имущество, где-то в суматохе забыли парализованную бабушку. Все же усилиями милиции и спецслужб к 29 апреля город был полностью «зачищен», людей рассадили по автобусам и вывезли в Полесское, Иванков, прочие города и районные центры. Представители администрации решали оргвопросы еще два дня: нужно было отключить водоснабжение, вывезти пищевые отходы и поморить расплодившихся крыс, куда-то девать магазинную выручку, «фонящую» не хуже самого реактора, и провести еще множество мероприятий в условиях, ранее никем не виданных. 4 мая эвакуировали город Чернобыль. А в окрестных селах, накрытых радиацией с головой, еще продолжали жить люди. Припять была спешно огорожена забором с колючей проволокой и погрузилась в долгий радиационный сон.

    Ее бывшим жителям в это время было не до сладких сновидений. Вывезенные в Иванков, Полесское, Белую Церковь и прочие города для временного поселения, они осаждали представителей власти с просьбами о помощи, ведь многие остались без денег и всего самого необходимого. Все были вынуждены пройти через пункты дозиметрического контроля, где более половины личных вещей и одежды пошло в могильник. Выбрасывали зараженные брюки, рубашки, платья, деньги, документы. Около тысячи человек поступили в киевские больницы с диагнозом «острая лучевая болезнь». Из-за гигантского наплыва людей в пунктах размещения негде было помыться, в магазинах выстроились огромные очереди. До 3 июня припятчане еще жили надеждой на возвращение домой. 3 июня стало черной датой в жизни полусотни тысяч человек. В этот день Правительственная комиссия приняла решение о прекращении дезактивации города и его бессрочном консервировании. Одновременно власти разработали порядок посещения жителями своего бывшего жилища. Многим было нужно забрать ценности, тем более что в городе уже начали хозяйничать мародеры, добравшиеся даже до квартир партийного начальства. Продукты решили не выбрасывать, а использовать холодильники как герметичную тару.

    Этот город оставлен навеки

    В Припять тысячами повалили люди. Мебель и телевизоры выбрасывали из окон для облегчения утилизации. Набивали машины аппаратурой, одеждой, старыми фотоальбомами, документами. Ковры и одеяла, шубы и пальто вывозить было бесполезно — их ворс набрал приличные дозы радиации. На санпропускниках дело доходило до драк, когда дозиметристам приходилось отнимать и выбрасывать «грязные» вещи. Был случай, когда машину «Жигули», набитую скарбом, отняли у владельца и переехали бронетранспортером — настолько сильно она «фонила». К концу октября все было кончено. Припятчане разъехались по родственникам и друзьям, многие получили квартиры в Киеве и других городах Украины, а некоторые так и растворились бесследно на бескрайних просторах Советского Союза…

    Одновременно с украинской эвакуацией начался массовый исход населения в соседней Белоруссии, пострадавшей едва ли не больше. Сотни деревень, ближайшие из которых находятся в 12–14 км от ЧАЭС, подлежали безусловному отселению. Жители с изумлением рассматривали неестественно блестящие серебром лужи на дорогах, какую-то пыль на распустившихся листьях, а в их дома уже настойчиво стучались солдаты и работники милиции. «Война!» — прокатилось по селам, чьи жители еще помнили эвакуацию 41-го года. Старики держали оборону в своих хатах, не желая уезжать с насиженных мест в неизвестность. Те, кто помоложе, пытались тайком вывезти нажитое имущество, вызывавшее истошный треск дозиметров. Что такое радиация и как с ней бороться, никто не знал. В народе говорили, что спастись от нее можно водкой. В городах и поселках толпа выносила содержимое винно-водочных магазинов вместе с решетками и дверьми, а стоимость самогона взлетела выше облаков. В первую очередь из зоны поражения надлежало вывезти детей, но откуда взять трезвых шоферов? Жители Хойников до сих пор вспоминают, что иногда приходилось силком останавливать автобус с детьми, чтобы его водитель уснул и протрезвел. Штрафовать было некому — гаишники сами еле держались на ногах от водочной «профилактики». Вокзалы напомнили кадры художественных фильмов о Гражданской войне — толпа, штурмующая вагоны, детские крики, плач, очереди в аптеку за йодом. В спешно оставленных деревнях дуром ревели брошенные коровы, свиньи, лошади. Одичавшие кошки и собаки, чья шерсть разве что не светилась в темноте от радиоактивной пыли, нападали на кур и прочую птицу. Солдаты прочесывали район за районом, отстреливая всех несчастных. Место последнего пристанища — все тот же могильник.

    Административное здание

    Забытый гарнитур

    Исторически сложилось, что жители Полесья сильно привязаны к своим домам. Их любят, в них живет несколько поколений, их холят, с ними разговаривают как с живыми. Как описать чувства простого крестьянина, на глазах у которого дом «срезают» специальным бульдозером и хоронят туг же вместе со всем содержимым, со спиленными яблонями из бывшего сада, с забором и калиткой?

    Дом в брошенной деревне

    Тот же дом до аварии, свадьба

    И поверг Ангел серп свой на землю, и срезал виноград на земле, и бросил в великое точило гнева Божия. И истоптаны ягоды в точиле за городом, и потекла кровь из точила.

    ((Апокалипсис, 14))

    Стон вознесся над Полесьем, над всей Белоруссией, тысячеголосый человеческий стон…

    Кладязь Бездн

    А что же разрушенный реактор? Он и не собирался покоряться ликвидаторам, выбрасывая все новые и новые порции раскаленных газов, насыщенных радиоактивными частицами. Ветер сносил адское облако в различных направлениях, оно охлаждалось и густо орошало смертью целые районы, прилегающие к ЧАЭС.

    Всего в реакторе находилось 180 тонн топлива — диоксида урана. В атмосферу была выброшена почти треть. Туда же пошла половина радиоактивного йода-131, превратившегося в пар, а также аэрозоли цезия-137 и стронция-90, изотопы плутония. Суммарная активность выбросов составила по приблизительным оценкам 14x1018 Беккерелей — совершенно фантастическое число! Достаточно сказать, что оно в четыре раза превышает расстояние от Земли до звезды Альфа Центавра, выраженное в миллиметрах.

    Первый удар, так называемый «западный след», обрушился на лес, разделяющий станцию и город Припять. Красавицы-сосны как губка вобрали радиоактивную пыль и копоть. В скором времени их хвоя и ветки получили смертельные дозы облучения и погибли, придав насаждениям кирпично-рыжеватый цвет. В историю этот участок навсегда вошел под названием «Рыжего леса».

    Последующие локальные взрывы и выбросы в атмосферу привели к образованию еще нескольких «следов». Северный загрязнил прилегающие районы Белоруссии — Брагинский, Хойникский, Ветковский. Территория вокруг ЧАЭС в радиусе 30–40 км вся покрылась пятнами «грязи», где-то более активной, где-то менее. Особенно досталось местности, где прошли дожди. Часть выбросов пришлась на российские Брянскую и Тульскую области. Повышенный радиационный фон отметили в Житомире, Ровно, Киеве, Минске, Могилеве. Чуть позже тревогу забили в Скандинавии — здесь тоже зафиксировали присутствие чернобыльского цезия. Сотрудники АЭС в Швеции не смогли пройти прибор дозиметрического контроля утром 28 апреля, когда шли на работу — их одежда прилично «фонила». По направлению ветра быстро вычислили место ядерного взрыва, об этом написали в газетах. Проблема перестала быть чисто внутренней и превратилась в международную. Над Украиной в околоземной орбите зашевелились военные спутники, старательно фиксирующие все происходящее на свою сверхмощную аппаратуру.

    Тем временем на земле было не до шпионских игрищ. Правительственная комиссия по совету академика Велихова дала указание засыпать реактор с вертолетов свинцом, песком, бором, глиной и доломитом. Работы начались немедленно, уже с 27 апреля. Это была без преувеличения адская работа. Над чадящим атомным кратером при температуре до 60 градусов Цельсия в жутких радиационных фонах винтокрылые машины зависали, и летчики вручную скидывали тяжеленные мешки в открытые окна. За их действиями следил академик Валерий Легасов, засевший на крыше. Именно он первым совместно с председателем Госкомиссии В. Щербиной облетел место взрыва на вертолете, увидел красные пятна горящей активной зоны и понял всю серьезность ситуации. Эффективность первых сбросов была крайне низкой, пока не догадались подвешивать к вертолету старые парашюты с нагрузкой в несколько тонн. Дело сразу пошло веселее, хотя до сих пор многие уверены, что расплавленные до газообразного состояния частицы свинца внесли существенный вклад в загрязнение окружающей среды. Всего на дымящий реактор было сброшено 5000 тонн породы, что должно было остановить цепную реакцию и подавить мощный источник радиоактивных испарений. Эта операция стоила еще нескольких жизней — один из вертолетов зацепился лопастью за крановый трос и рухнул рядом с 4-м блоком. О потерях в здоровье тогда никто не задумывался — не до того было. Вертолетчики, как могли, обкладывались свинцовыми листами, надевали жилеты из тонкого свинца, но от жары и недостатка кислорода снимали респираторы. Совсем скоро их лица приобрели «ядерный загар» — покраснели и воспалились так, что нельзя было бриться. На рвоту после каждого вылета уже никто из них не обращал внимания. Все получили звания Героев Советского Союза. Как ни печально, но многие — посмертно.

    Следующей неотложной задачей стало охлаждение фундамента бушующего реактора, ведь под слоем обломков и сброшенной породы не прекращались ядерные и химические реакции, постепенно нагревающие всю активную зону и сами конструкции. Уже в начале мая со всех концов страны стали съезжаться лучшие спецы-буровики из шахтерских и метростроевских организаций. Необходимо было пробить шурфы под фундамент и обеспечить непрерывную заморозку грунта. Но как это сделать, ведь обычно такие работы ведутся в вертикальном направлении? Как уберечь людей от фона в 40–60 Р/час, что в два миллиона раз выше нормы? Что делать с огромными бетонными плитами, когда-то брошенными и закопанными строителями, а теперь обнаруженными на пути проходчиков? Все эти проблемы инженерам пришлось решать на ходу, бессонными днями и ночами. Когда был вырыт исходный котлован, пришла идея заменить ледяной массив бетонной плитой, в которой можно было проложить все нужные коммуникации для охлаждения. Буровиков немедленно сменили специалисты по бетонированию и строители. К месту работ подъезжали на армейских БТР, а уже вырытый котлован стал исходной точкой, наименее опасной в плане облучения. Процесс не прерывался ни на минуту. Наверное, впервые за последние советские годы каждый человек трудился не за страх, не за деньги, а за совесть, с полной отдачей.

    Все бюрократические склоки, процедуры и формальности остались там, в другой жизни. Общая беда и ответственность сплотили совершенно разных людей, от простого арматурщика до начальника штаба по ликвидации. Плиту-теплообменник закончили 28 июня, и температура реактора поползла вниз.

    Но опасности на этом не закончились. Мало кто знает о пожаре 23 мая, который мог закончиться настоящим ядерным взрывом. Загорелся короб с кабелями в машзале 4-го блока, в 40 метрах от развалин. Запах дыма учуял персонал станции и вызвал пожарных. Начальник караула Владимир Чухарев из Ленинграда и его подчиненные тушили пожар при фоне более 200 Р/час. Опасность была колоссальной — из резервуаров в помещения вылилось 800 тонн турбинного масла, и в случае его возгорания и последующей реакции последствия для всей Европы могли стать очень печальными. Предельно допустимые 10 минут пребывания в машзале пожарные перекрыли почти вдвое. Станислав Богатыренко, «танцевавший» на раскаленном коробе, как на сковородке, получил 109 бэр, инвалидность и… 300 рублей в качестве премии. Это был не единственный его подвиг: несколькими днями раньше Станислав нахлебался радиоактивной «тяжелой» воды, ликвидируя порыв шланга, и лишь по собственному заявлению остался на ЧАЭС…

    Параллельно работам в чернобыльской зоне шла дезактивация и в Белоруссии. В различные районы Гомельской области прибыли десятки тысяч солдат. Зараженная земля срезалась лопатами на глубину штыка, деревья пилили, заворачивали в полиэтилен и вывозили в могильники. Туда же ссыпали землю. Хоронить землю в земле — такого человеческая история еще не знала.

    Белорусское Полесье всегда славилось красотой своей природы. Весна и лето 1986-го как по заказу выдались теплыми и обильными на пышную зелень. Она срезалась, выкорчевывалась, вырубалась и вся свозилась на захоронения. Солдаты, студенты, пригнанные из разных городов «партизаны», то есть вызванные военкоматами офицеры запаса, работали без выходных по 12 часов в сутки. Бывшие заливные луга и пастбища превратились в лысые бестравные поля, засыпанные песком и доломитовой крошкой.

    О технике радиационной безопасности тогда мало кто задумывался. Трактористы перепахивали поля без респиратора, утопая в клубах зараженной пыли; печки топились немытыми дровами, превращаясь в маленький «четвертый реактор». Сколько людей оставило на полесских просторах свое здоровье и жизни — несть числа, и растет оно ежегодно.

    Пожирающий тело

    И увидел Аз Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, Змия древнего, который есмь диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет.

    ((Апокалипсис, 20))

    Эта идея возникла почти сразу после аварии. Закрыть смердящее радиоактивными газами жерло, похоронив его под надежной защитой из металлических и бетонных конструкций. Еще в начале мая о саркофаге («пожирающий тело» — с греч.) заговорили академики Велихов и Легасов, а уже к концу месяца началась подготовка к строительству. Научное и проектное руководство взял на себя НИИ им. Курчатова — тот самый, что разработал взрывоопасный РБМК-1000. Из 18 вариантов выбрали проект ВНИИ комплексной энергетической технологии г. Ленинграда. Для непосредственного проведения работ Минсредмашем было сформировано Управление строительством (УС-605), имевшее 6 монтажных районов в ранге СМУ. Могущественное ведомство под руководством легендарного Ефима Славского не знало трудностей с обеспечением материалами, транспортом, питанием и людьми. Это было государство в государстве, со связями на самом высшем уровне, и немудрено, что именно такой боеспособной структуре доверили такую сложную задачу при неимоверно сжатых сроках. Маховик строительства завертелся.

    Сначала вновь ювелирно поработали вертолетчики, опустив прямо в разрушенный блок длинный трос с датчиками температуры и газов. При малейшей оплошности они могли запросто упасть прямо в преисподнюю и заживо свариться. Летом в разрушенный центральный зал 4-го блока спустили и установили 15 специальных буев для контроля процессов, происходящих в реакторных недрах. Срочно откачали воду из барботера — помещения под активной зоной. В него могло проникнуть расплавленное топливо и вызвать новый мощнейший взрыв. Плита-теплообменник, залитая под основание в мае, стала частью фундамента саркофага, или «Объекта Укрытие», как его официально нарекли.

    Проектирование закончилось лишь в июле, когда первые конструкции уже стояли и пошел бетон. Это было строительство, не имевшее аналогов в мире. Как всегда, лучшие свои творения наши специалисты выдают в дни суровых испытаний, и новый сверхважный объект не стал исключением. Со всей страны к Чернобылю потянулись составы с грузами. Для оперативной доставки их контролировал специальный диспетчер. В селе Лелев развернули бетонные заводы, откуда готовый продукт доставлялся в Копачи на спецузел и перегружался из самосвалов в миксеры. Те в свою очередь непрерывно подавали его к месту бетонирования. Для снижения радиационного фона площадку вокруг засыпали толстым слоем щебня, накидали плит и также залили бетоном. К тому времени уже стало ясным, что наибольшую опасность для людей представляют не обломки топлива, неподвижно лежащие на земле, а радиоактивная пыль и аэрозоли, что нельзя обойти, укрыть или обозначить табличками. С вертолетов над станцией разбрызгали быстросохнущий полимерный состав. Это было блестящее и недорогое инженерное решение, «пробитое» Юрием Самойленко, заместителем главного инженера станции по ликвидации аварии. Радиационная обстановка резко улучшилась, и строители смогли приблизиться к объекту. Металлический каркас монтировали с высотных кранов «Демаг», а бетонирование начали снизу, пользуясь готовыми стенками как противорадиационной защитой, постепенно надвигаясь на реактор. Щебенка сплавлялась по Днепру на баржах, для чего экстренно соорудили новый причал. От поселка Зеленый Мыс до ЧАЭС пролегла новая асфальтовая дорога, по которой доставляли людей. Параллельно шла полная дезактивация станции, выполняемая инженерными войсками и «партизанами».

    Первыми в самое «пекло» шли дозиметристы, настоящие сталкеры, составляя карты местности. Радиационный фон не был однородным — при общей картине от 200 миллирентген попадались точки, где приборы показывали жесточайшие 400 Рентген в час. Причиной тому служили куски топлива, замаскированные грязью или битумом. Наступи на такой «подарок» — и можно остаться без ноги. Грязи перед площадкой строительства было по колено даже в самые жаркие дни — с целью пылеподавления постоянно лили воду, а канализация уже давно забилась горами мусора.

    Заливка бетона тоже таила немало сюрпризов. Ее проводили дистанционно бетононасосами «Путцмайстер». В каналах имелось множество дыр, куда уходили десятки кубометров. Материал не жалели — в самый разгар в конструкции саркофага закладывалось до 5000 «кубиков», растекавшихся по всему блоку. Стены росли быстро, за ними шли люди. Сначала возвели перегородку в северной части между 3-м и 4-м реакторами. Она изолировала излучение от обломков взрыва. Западную стену собрали из 1000 тонн металлоконструкций большой толщины. Когда высота достигла запланированных 60 метров, сверху установили массивную металлическую раму массой 147 тонн, нареченную «Мамонтом», а на нее уложили трубы большого диаметра. Сверху саркофаг закрыли металлической кровлей, ограничив доступ в реактор кислорода и дождевой воды. Всего для возведения этого чуда инженерной мысли потребовалось 300 000 кубометров бетона и 7000 тонн металлоконструкций.

    Но закрыть непогасший реактор внешней оболочкой — еще полдела. Не менее важным было понять суть процессов, происходящих внутри. Эти работы должна выполнять служба радиационной разведки. Различные роботы зарубежного производства показали полную профнепригодность в условиях отечественного хаоса. Они постоянно за что-то зацеплялись, куда-то проваливались и отказывались работать из-за мощного рентгеновского излучения. Доставлять контрольную аппаратуру в помещения 4-го блока пришлось людям. Языки залитого бетона затруднили доступ во многие помещения, зато снизили радиационный фон. Однако вблизи застывшей топливной лавы, затекшей в нижние помещения, фон легко доходил до запредельных 1000-10000 рентген в час! Работу приходилось делать на бегу детально разрабатывая маршруты и максимально ограничивая время пребывания. Помимо разведки велась фото- и видеосъемка разрушенных помещений блока, сильно затрудненная отказами техники. Существовала опасность «китайского синдрома», когда раскаленное топливо попросту прожигает перекрытия помещений и просачивается в землю (по названию американского фильма 1984 года об аварии АЭС в Тримайл Айленде). Последствия этого могли быть непредсказуемыми — от встречи с водой и последующего взрыва до заражения грунтовых вод на огромной территории. Разведчики выяснили главное: опасные процессы в активной зоне пошли на убыль, цепная реакция угасла сама собой, температура снизилась, и топливо превратилось в неподвижную лавообразную массу. Ликвидаторы вздохнули с облегчением и захлопнули крышку гроба. Последние перекрытия смонтировали уже в ноябре 1986 года. Отныне картина развороченного 4-го блока навсегда осталась лишь на фотографиях и в кадрах кинохроники. По этому поводу в поселке Зеленый Мыс прошли торжества с концертом звезд эстрады и «раздачей слонов» в виде почетных грамот и памятных значков.

    Разумеется, саркофаг не стал обыкновенной консервной банкой. Это обслуживаемое помещение с целой системой входов и выходов. Из-за большой спешки и невозможности сварки и подгонки на монтаже (он в основном собирался дистанционно) в стенах и кровле остались большие отверстия, куда проникает воздух, свет и дождевая вода. Как только фон под укрытием упал до приемлемых значений, туда устремились первые исследователи. Выяснилось, что лишь малая часть рассыпанных над блоком материалов попала в активную зону. В основном они оседали в помещениях центрального зала, образовав целые холмы высотой в несколько метров. Уже в следующем году через стену саркофага и бака водяной защиты, сквозь толщу обломков пробурили скважины для введения в помещение активной зоны специальных перископов для получения картинки. Что же скрывали бетонные стены?

    Результаты поразили: ни топлива, ни графита внутри почти не осталось. Сорванная крышка реактора наклонилась, как на кастрюле с убежавшим молоком, из нее торчат обломки труб. Оттуда на пол протекли и застыли сталактитами наплывы из оксида урана и расплавленного графита (часть из них назвали «слоновьими ногами» из-за характерного вида). Состав некоторых из них в природе не встречается, и поэтому новый минерал получил название «чернобылит». Если в 1987 году для взятия проб «ноги» приходилось расстреливать из автоматов и снайперских винтовок, то с течением времени они размягчились и превращаются в радиоактивную пыль — самую опасную для человека субстанцию, так называемые «горячие частицы». Самый неумолимый разрушитель — время — постепенно подрывает перекрытия реактора и перемещает по нему разбросанное топливо. Но возможность возникновения ядерной реакции очень низка, что не может не радовать. Впрочем, когда-то ученые так же говорили и о возможности аварии на советских атомных электростанциях…

    Ликвидаторы

    Не бойся ничего, что тебе надобно будет претерпеть. Вот диавол будет ввергать из среды вас в темницу, чтобы искусить вас и будете иметь скорбь дней десять. Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни.

    ((Апокалипсис, 2))

    Их было много — сотни тысяч. Самыми первыми стали работники станции и пожарные. Затем присоединились военные, физики, медики, строители, шахтеры, вертолетчики, электрики, дозиметристы, рабочие…

    Первые умерли через две недели. «Что я сделаю? — разводил руками главврач 6-й московской клинической больницы. — Им нужно пересадить новое тело, от старого ничего живого не осталось». У оператора Леонида Топтунова необожженным остался лишь небольшой кружок на спине. Были и те, кому повезло больше. Выжили работники станции Александр Ювченко, Борис Столярчук и Юрий Корнеев. Анатолий Дятлов дожил до 1995 года и умер от лучевой болезни. Александр Ювченко получил инвалидность.

    Буквально на следующий день после аварии к ЧАЭС и в Припять спешно стянули подразделения Внутренних войск и МВД. 300 милиционеров из Киевской бригады как 300 спартанцев были брошены на смертельно опасное мероприятие — закапывание «грязного» грунта. Военнослужащие охраняли объекты (усиленно муссировались слухи о диверсантах и враждебных разведках) и очищали территории от радиоактивного мусора. Естественно, никто им не говорил о степени опасности, об уровнях получаемых доз, о мерах личной защиты и гигиены. Службы Гражданской обороны оказались неготовыми к тому, для чего и были созданы. Оборудование и средства защиты пылились десятилетиями, практически полностью выйдя из строя. Не хватало противогазов, респираторов, специальных рукавиц. Обычный брезентовый костюм никак не предохраняет от облучения, но о противорадиационных костюмах с системой вентиляции никто даже не слыхивал. Лето 1986 года выдалось жарким, и тысячи людей работали со снятым «лепестком» (ватно-марлевой повязкой). Иностранные корреспонденты смотрелись как пришельцы из космоса в своих прорезиненных костюмах и бахилах, сопровождаемые советскими переводчицами в легких платьицах.

    Необходимость в постоянной смене ликвидаторов, быстро набирающих большие дозы облучения, вызвала острую нехватку человеческого ресурса. В Белоруссии и на Украине во всю мощь заработали военкоматы, призывая на «кратковременные сборы» офицеров запаса. Множество бывших солдат, отслуживших в Афганистане, также последовали на ликвидацию «по зову Родины».

    Их поднимали ночью, вытаскивали из своих квартир, ловили на работе, прямо на улицах, у друзей. К мобилизации подключились спецслужбы, выявляя специалистов нужных направлений. Женам практически насильно вручали повестки. Пугали трибуналом за неявку на сборные пункты. Происходящее сильно напоминало законы военного времени. Призванным даже не давали времени собраться и предупредить родственников, друзей, сослуживцев. Сборные пункты превратились в растревоженный человеческий улей. Вновь прибывших «партизан» наспех одевали и бросали на реактор. Выданная спецодежда не могла защитить жизненно важные органы, и в ход пошли самодельные свинцовые трусы, рубашки, жилеты.

    Радиоуправляемые бульдозеры сгребали крупный мусор, разбросанный взрывом вокруг корпусов, а вслед за ними в клубах «светящейся» пыли шли солдаты и резервисты, вооруженные лишь шанцевым инструментом и крепким матерным словом. Они — «мясо» этой войны — те, кого бросали на самые сложные и опасные участки. Надо было спилить и захоронить «Рыжий лес», набравший огромную дозу радиации, собрать валяющиеся куски графита и твэлов, снять зараженный грунт, очистить кровли. Единственный способ быстро убрать топливо с крыш — это сбросить его в развал реактора, причем надо успеть в считанные месяцы, до возведения саркофага. Потом уборка станет куда более длительной и вредной для окружающей среды. Роботы-манипуляторы «сходили с ума» от сильного фона, отказываясь подчиняться командам оператора. Вместо них на кровли выходили безотказные «биороботы», буквально лопатами отправляя радиоактивный шлак обратно в кратер. Их называли «аистами», но тысячам уже не суждено было свить своих гнезд. Зачастую один выход означал премию в 500 рублей (средний 2-месячный заработок по стране) и получение инвалидности.

    Люди работали, сменяясь, все светлое время суток, смело шагая в «высокие поля», не считаясь с возможными потерями здоровья. Простые люди, работающие инженерами, рабочими, служащими… Незаметные в обычной жизни, они проявили знаменитый русский дух, выходя добровольно целыми отрядами на самые рискованные задания. Случайные и трусливые отсеивались сразу, жесткое рентгеновское излучение «просвечивало» характер насквозь, моментально показывая, кто чего стоит. С «отказниками» работали политотделы и работники КГБ. Машина подавления инакомыслия в СССР тогда еще функционировала бесперебойно, и никому и в голову не могло прийти спорить с «людьми в штатском».

    К счастью, отношение к радиационной безопасности стало резко меняться. Еще в мае за неоправданный риск могли похвалить, но в июле начальники, чьи подчиненные «схватывали» более 1 бэр в сутки (троекратное превышение дневной допустимой дозы в 0,3 бэр), становились предметом разбирательства и отстранения от работ. Правда, касалось это в основном работников станции и подрядных организаций. Военнообязанных по-прежнему «жгли», отбирая индивидуальные накопители доз в конце каждой смены и утаивая информацию о них. Кто сколько получил бэр и что теперь с этим делать, людям не говорили — «военная тайна»! Максимально разрешенной дозой, после которой следовала отправка домой, были 25 бэр. Реально военные получали гораздо больше. В индивидуальных журналах, выдаваемых «на дембель», у всех значилась только эта цифра или меньше. Большие значения — «антисоветская пропаганда» и неприятности с политотделом.

    «Партизаны» в ответ спасались, как могли. Главным средством, как обычно, считалась водка. В стране уже год полыхала горбачевская антиалкогольная кампания, и Зона отчуждения была объявлена зоной трезвости. Из чернобыльских магазинов убрали все спиртное. Страждущие ликвидаторы тут же смели с прилавков стеклоочистители, одеколон, гуталин и прочие спиртосодержащие товары. Стоимость самогона, продаваемого предприимчивыми селянами, взлетела до небес. На КПП у въезда в Зону патрули досматривали все машины, но нет на Руси той крепости, которую не возьмет «уазик», груженный заветными поллитрами. По вечерам хмурые уставшие мужики со следами ядерного загара на лицах выводили из организма нуклиды, а поутру шли с тяжелой головой в штыковую атаку на невидимого врага. В Белоруссии, где режим был мягче, самогон стал самой твердой валютой. По сути, то, о чем так мечтали большевики, свершилось: деньги утратили свою силу. Наступил ядерный коммунизм на отдельно взятой зараженной территории. На все существовала своя такса. Хочешь вывезти в обход КПП телевизор — даешь бутылку. Машину, что вызывает вой дозиметра — в несколько раз больше. Зона отчуждения постепенно расползалась, растекалась ручьями по областным рынкам и комиссионкам. Днем ликвидаторы сбрасывали дефицитные в то время товары в могильники и засыпали землей. Ночью их разрывали и растаскивали местные жители.

    Пока саркофаг не закрыл дымящийся развал реактора, труд ликвидаторов был во многом сизифовым. Снятый и захороненный дерн заменяли песком. За неделю ветра приносили новую порцию цезия, и работу можно было начинать сначала. Люди не жаловались и снова перекапывали перекопанное.

    Наряду с солдатами-срочниками, «партизанами», милицией и персоналом ЧАЭС свою часть работы по ликвидации последствий аварии (ЛПА) выполняли командированные специалисты сотен организаций из различных городов СССР. Первые работники Курчатовского института из так называемой «Комплексной экспедиции» пробыли на реакторе несколько месяцев. Эти люди хорошо знали о свойствах радиации, но тем не менее выполнили свою работу до конца, набрав суммарно до 2000 (!) бэр на человека при годовой норме в 5 бэр. К счастью, из-за длительного срока облучения никто из них не умер.

    Естественно, всем этим людям надо было где-то жить, где-то питаться, где-то проходить постоянную санобработку. Для этих целей начали экстренное возведение вахтового поселка неподалеку от деревни с говорящим названием Страхолесье у границы 30-километровой Зоны отчуждения (в дальнейшем — Зоны). Дабы не пугать народ, новый жилгородок именовали Зеленым Мысом. Количество ликвидаторов увеличивалось в геометрической прогрессии. Уже в мае 1986-го только по линии Минсредмаша на ликвидацию аварии было отправлено до 50 000 человек! В первое время людей размещали в помещениях Чернобыля, пионерлагерях и палаточных городках неподалеку. Под столовую приспособили здание чернобыльского автовокзала, который остряки переименовали в «кормоцех». Потом в ход пошли брошенные дома и квартиры. Людей все прибавлялось, а до зимних холодов было уже недалеко. К чести строителей, осенью Зеленый Мыс и модульный микрорайон в Иванкове были построены и оснащены всем необходимым для работы и отдыха, вплоть до киноконцертного зала.

    Каждый месяц 1-го и 15-го числа на Комсомольскую площадь Киева съезжались специалисты-ликвидаторы со всей страны, рассаживались по автобусам и ехали на перевахтовку. В Зеленом Мысе их встречали благоустроенные домики, столовая с разнообразной едой на выбор, магазин, бассейн и даже теннисные корты.

    И, начав речь, один из старцев спросил меня: «Сии облеченные в белые одежды кто, и откуда пришли?». Аз сказал ему: «Ты знаешь, господин». И он сказал мне: «Это те, кто пришли от великой скорби».

    ((Апокалипсис, 3))

    Новоприбывшим выдавали спецодежду — белые «хэбэ», брюки, рубашки, шапочки. От этого весь поселок стал походить на больничный городок. Начальство, а также «блатные» (снабженцы, бухгалтерия, завсклады-товароведы) щеголяли в новых «афганках». Провезенную мимо КПП водку прятали в ближайших кустах, откуда ее с большим удовольствием конфисковывали патрули.

    Раннее утро, подъем, завтрак в столовой. Богатство выбора блюд поражало простого советского человека, привыкшего к серым макаронам. Красная икра, балык, колбаса и сыры нескольких сортов, прочие деликатесы и диковинный по тем временам шведский стол. Ликвидаторов рассаживали по автобусам-«броневикам» и вывозили на пересадочный пункт у села Лелев. Окна зашивали листами свинца, на полу тоже лежал свинец, кабина водителя отделена от салона. В Лелеве «условно-чистый» транспорт менялся на «грязный», обслуживающий 10-километровую зону. Работали по 12 часов без выходных, поэтому иные из зимних жителей Зеленого Мыса не видели свое жилище при дневном свете. «Вечера на хуторе близ реактора» проходили в посиделках за припрятанным спиртным и обильной столовской закуской. Разговоры о жизни, об аварии, о бардаке, творящемся вокруг. Несмотря на всеслышащие уши «органов», этим людям дозволялось многое — лишь бы работали.

    Всего через чернобыльское горнило за 5 лет прошло, по разным оценкам, до 600 000 человек и еще около миллиона выполняли работы в 30-километровой зоне. По данным Чернобыльского союза ликвидаторов, умерло от последствий радиации до 60 000 человек, то есть каждый десятый, и не менее 165 000 получили разные степени инвалидности. После распада СССР новые государства поспешили откреститься от «чужих» ликвидаторов и положенных им по закону льгот. Новые власти, увлекшись дележом внезапно свалившихся на голову богатств, предпочли забыть о простых незаметных героях и обещанных им золотых горах. Те уходят молча, не испрашивая наград и привилегий. Сильные мира сего скоро канут в историческое небытие, проклинаемые обманутыми и ограбленными. А люди в белых одеждах уже получили свой билет в вечность и благодарность спасенных потомков.

    Впрочем, у тебя в Сардисе есть несколько человек, которые не осквернили одежд своих, и будут ходить со Мною в белых одеждах, ибо они достойны.

    ((Апокалипсис, 3))

    Очищение

    Еще только воздвигались стены «Объекта Укрытие», а перед ликвидаторами уже встали новые задачи по завершению дезактивации и пуску оставшихся энергоблоков. Государство уже потратило миллиарды рублей на аварийные работы и требовало компенсировать их дешевой энергией. К тому же из-за остановки ЧАЭС на Украине образовалась огромная «электрическая дыра» в миллионы киловатт. Героическими усилиями до октября 1986 г. очистили от высокого фона 1-й и 2-й блоки, как наименее пострадавшие. Их запустили в работу соответственно в октябре и ноябре. С 3-м все было не столь гладко. Близость смердящего соседа, разбросанные куски твэлов и топлива на крышах многократно затруднили очистку. К тому же теперь некуда было сбрасывать самый опасный груз — саркофаг уже захлопнул свою крышку.

    Самой сложной задачей оказалась дезактивация кровель. Раскаленный графит вплавился в рубероид и стал его неотъемлемой частью. За дело взялись спецы УС-605 под руководством Геннадия Лыкова и Ильи Дударова. Крупный мусор собирали особыми сачками с 5-метровой ручкой и грузили на машины, после чего отправляли в могильники. Предельные и запредельные нормы облучения набирали быстро: эти скромные кусочки «светили» до 700 Р/час. Вырубать покрытие было практически невозможно; участки с высоким уровнем облучения заливали раствором, закидывали мешками с песком и свинцом, закрывали металлом. Каждая из кровель имела свое имя. Наиболее «грязными» считались те, что примыкают к высокой вентиляционной трубе, ставшей символом аварии. Самая высокая — «Злая мама Мария» — была и самой опасной, с фоном под сотни рентген. Чтобы не поднимать в воздух радиоактивную пыль, перед работами крыши поливали мастикой из специальных батискафов, подвешенных на кран «Демаг». Обычно такие аппараты опускают в толщу океанов — здесь же они парили в воздухе, ясно напоминая о перевернутом мире, в котором мы все оказались. Кровли чистили целый год, до ноября 1987 года, а через месяц пустили 3-й блок в работу.

    Летом пришла очередь очищать и «конопатить» крышу саркофага, сквозь щели которой фонтанировали «горячие частицы». Первыми вызвались добровольцы-«партизаны» под руководством прораба Сергея Волкова. Десятиминутная вылазка стоила каждому до 0,8 бэр. Люди не обращали на это никакого внимания. «И хожу свободно я по саркофагу. Если нужно будет, и костями лягу», — самая популярная ликвидаторская прибаутка того времени.

    В августе 1987 года настала очередь дезактивации машзала 4-го энергоблока. «Как очистить кровлю без присутствия людей?» — этот вопрос мучил уже год все светлые умы исследовательских институтов. Решение, как всегда, пришло случайно. Идущий по коридору сотрудник московского НИКИМТа Юрий Медведев споткнулся о брошенное малярами ведро с кистью, и вместо дежурных проклятий изобрел нехитрое приспособление по принципу «промокашки». Все гениальное просто: к сетке подвешивались распущенные толстые веревки, пропитанные смолой. Такая «промокашка» подавалась краном на кровельный рубероид и приклеивалась к нему насмерть. Оставалось лишь обрубить поднимаемый кусок и погрузить его в самосвал. Но как это сделать на дистанционном управлении? Пытались взрывать по периметру тонкие трубочки. Поднималась такая пыль, что сводила на нет все усилия по очистке станции. Все же без присутствия человека не обошлось — надежнее простого топора еще ничего не придумали. Однако использование новой технологии в десятки раз сократило количество выводимого персонала. Было чему радоваться — кровля машзала излучала фон в сотни рентген, и каждый лишний человек означал чье-то загубленное здоровье и поломанную судьбу. Время выхода ограничили всего 50 секундами. Но из-за жуткой радиации люди частенько теряли ориентацию в пространстве, начинали рубить сами «промокашки» или попросту махали топором в никуда. После спецподготовки результаты улучшились. К осени фон на крыше машзала и деаэраторной снизился до удобоваримых 5 Р/ час. На них стало возможным работать до часа и проводить полную очистку. Основной источник загрязнения на ЧАЭС был ликвидирован, и обстановка перестала напоминать голливудский фильм о страданиях человечества после ядерной войны.

    Теперь взоры ликвидаторов из УС-605 направились в сторону внутренних помещений 4-го блока. Правительственная комиссия постановила очистить и подготовить подходы к центральному залу и самой шахте реактора. Туда предполагалось ввести датчики, измерительную аппаратуру и телекамеры. Ученым необходимо было понять, какие процессы идут в самом пекле и насколько надежны конструкции блока — во многом именно на них опирался сам саркофаг. Первыми во взорванные помещения шагнули руководители операции — заместители главного инженера УС-605 Виктор Тертышник и Юрий Болотов, зам. начальника управления Анатолий Калачев.

    И когда Он снял четвертую печать, Аз слышал голос четвертого животного, говорящий: «Иди и смотри». И я взглянул: и вот конь бледный, и на нем всадник, которому имя — Смерть, и Ад следовал за ним.

    ((Апокалипсис, 6))

    Двигал ими не только служебный долг. Как и каждый настоящий сталкер, эти люди испытывали неодолимое любопытство и подъем сил, оказываясь лицом к лицу с опасным зверем, источающим смертельную угрозу. Таких любопытствующих было очень много. В помещениях 3-го блока и у саркофага постоянно болтались люди без большой на то необходимости. В конце концов ввели пропускную систему, дабы оградить зевак от лишних рентген. Но к шахте реактора еще никто не подходил. Вот как описывает этот бросок Анатолий Калачев: «И вот в конце сентября Тертышник и Болотов с группой из четырех человек проникли в реактор по разработанному ими же маршруту. Видимость была хорошая: свет падал сквозь щели укрытия, да и карманный фонарик действовал безотказно. Внутри оказалось много пыли, под ногами хрустело битое стекло. Примерно посредине фасада они повернули в сторону реактора, затем еще раз свернули вправо и двинулись уже в сторону деаэраторной. По пути им встречались комнаты, где по полу и по столам были разбросаны какие-то документы, стояла пишущая машинка со вставленным в каретку листом бумаги, на котором явственно просматривался начатый и прерванный на полуслове текст. В одном из помещений они увидели у себя над головой какой-то большого размера механизм, зависший над разорванными краями бетонного перекрытия. Им оказался мостовой кран, который эксплуатировался в главном зале. Сквозь разбитые перекрытия из щелей саркофага внутрь проникал свет. Увидев наполовину заваленный дверной проем, Тертышник преодолел завалы, перегнулся — и… Вниз, в бездонную непроглядную глубину уходила шахта. Наконец-то мечта Виктора Алексеевича сбылась — он лоб в лоб сошелся с этим, как он сам его окрестил, «слоном» — огнедышащим реактором».

    Это «романтическое свидание» обошлось Тертышнику аж в 10 бэр, а людям из его группы — по 4. Наградой стало понимание концепции будущих работ и отправка на лечение.

    Дезактивация «внутренностей» 4-го блока началась в ноябре 1987 года. Мыли помещения водой, закрывали «фонящие» участки свинцом и пластикатом. Тогда уже пошла первая волна сокращений, и людей стало остро не хватать. То и дело дозиметристы «откапывали» углы с фоном за сотню рентген в час. Самым проблемным стало так называемое «помещение 2005» в непосредственной близи от реактора, откуда собирались вести наблюдения. Туда пошел уже сам Калачев: «Мы надели подшлемники, натянули на лица по 2 респиратора, на руки — резиновые перчатки, уплотнили одежду и пошли. Вот и отметка +27.00 деаэраторной. В настороженной тишине сумрачно, кругом грязь, пыль, битые стекла. С фонарями в руках протиснулись через узкий лаз, оставшийся от дверного проема после заливки бетона, и оказались на лестничной клетке, также заполненной тем же бетоном. Поднимаясь все выше и выше, мы заходили в примыкающие помещения, выбирая подходящее место для мониторной. То здесь, то там лучи фонарей выхватывали из мрака застывшие эпизоды из какого-то фантастического фильма. Стул посреди прохода с залитыми бетоном ножками, поваленная мебель, разбросанные кипы документов. По стенам расклеены красочные вырезки из «Огонька». Луч моего фонарика застыл на большом портрете смеющейся Анне Вески. Красивое лицо певицы, которая многим из нас так нравилась, резко контрастирующее с этой обстановкой запустения, вызвало всплеск эмоций. Я невольно улыбнулся ей в ответ».

    Наконец, перед сталкерами открылся ящик Пандоры: «На отметке +39.00 возник провал между деаэраторной и развалинами реакторного зала. Панели его боковой стены во время взрыва сорвались с мест и образовали нагромождение в виде костра, острие которого поднялось метров на пять. Кругом валялись мешки со щебнем. Мы поднялись по груде панелей вверх, на торчавший торец стены, и перед нами как на ладони оказалась вся панорама развала реакторного зала. В сумрачном свете можно было разглядеть так и манивший нас коридор, который вел в помещение 2005. Тяжело будет прокладывать здесь мост через провал, уму непостижимо, как протянуть его через завалы».

    Этот выход обошелся его участникам в 0.4–0.7 бэра. Через месяц заветное помещение 2005 очистили и сдали в эксплуатацию. Соседний бокс, откуда шло «свечение» в 2000 Рентген, изолировали толстым слоем раствора и штукатурки. Научное оборудование было установлено, и реактор взяли под неусыпный контроль.

    На этом самая трудная и опасная часть эпопеи очищения закончилась. В полную мощность заработали все три блока ЧАЭС, а укрощенный четвертый лег в долгую спячку, глубоко затаив свою радиоактивную злобу. Минсредмашевское УС-605 расформировали, и латать оставшиеся дыры поручили Минэнерго.

    Параллельно дезактивации станции в границах Зоны провели залесение и задернение почв. В переводе на русский язык это означает посадку деревьев и засев травами бывших пахотных земель, с которых был снят верхний слой. Все это препятствовало поднятию пыли и заметно очищало воздух на дорогах и вблизи населенных пунктов. Правда, самих пунктов оставалось все меньше и меньше — их отселяли и сравнивали с землей. В тех, что оставались, резко поменялся состав населения. Местные жители бросали насиженные места и подавались в Гомель, Киев, Минск, Чернигов. На их место приходили те, кто по разным причинам остался без жилья у себя на родине. Уже бился в агонии распада Советский Союз, в национальных окраинах вспыхивали беспорядки, сопровождаемые массовым исходом русского населения. Беженцы из Киргизии, Таджикистана, Туркмении, Карабаха хлынули в полупустые белорусские города. Некогда задумываться о здоровье, когда над тобой занесен острый нож…

    Улицы постоянно поливались дезактивационной жидкостью, коей имелось в избытке на военных складах. Она стекала в кюветы и, застаиваясь, давала сюрреалистический отблеск. Солдаты мыли крыши, водостоки, разбрызгивали на полях полимерный состав, образующий противопылевую пленку. Постепенно жители покидали небольшие села, и к 1990 году вокруг Хойников, Брагина и прочих райцентров образовались целые районы деревень с пустыми черными дырами вместо окон.

    В то же время постепенный ввод в эксплуатацию ЧАЭС требовал большого количества технического персонала, способного каждый день ездить на работу. В Припять уже невозможно было вернуть людей — все мероприятия по очищению не дали нужного эффекта. Фон в городе так и не опустился ниже 1000–1500 микрорентген. В1986 году строители со всего Советского Союза съехались на площадку в Черниговской области и заложили новый город атомщиков Славутич. Расположенный в 50 км от станции, он находится в стороне от всех транспортных путей и живет только благодаря ЧАЭС. Первые дома сдали в 1988 году, заселив туда бывших жителей Припяти и научных работников, обслуживающих аварийную станцию. По тем временам это был суперсовременный город, воплощение многолетней мечты советского человека о комфортном просторном жилье. Строители из разных республик возвели национальные кварталы разного цвета и архитектуры со всей необходимой инфраструктурой. Есть там Киевский квартал, Ереванский, Бакинский, Белгородский. Радиационный фон в окружающих лесах был вполне терпимым, и благополучие самого молодого города в СССР стало зависеть лишь от дел на атомной электростанции. Кто же знал, что работать ей оставалось лишь 12 лет…

    Брошенная станция

    Торговавшие всем сим, обогатившиеся от нее, станут вдали от страха мучений ее, плача и рыдая, и говоря: «Горе, горе тебе, великий город, одетый в виссон и порфиру и багряницу, украшенный золотом и камнями драгоценными и жемчугом, ибо в один час погибло такое богатство».

    ((Апокалипсис, 18))

    Наконец рассеялся дым ликвидационных сражений. Разъехались по своим, уже независимым государствам их участники. Вчерашние герои, рисковавшие жизнью и получавшие за это почетные грамоты и памятные значки, вернулись к прежней жизни, в которой не были никому нужны. В глазах нового постперестроечного начальства «ликвидатор» означал больного назойливого человека, все время требующего каких-то непонятных льгот и компенсаций. Если в период с 1986 по 1991 год выходило множество законов и постановлений союзных властей «об улучшении, углублении, социальной защите» и прочих радостях пострадавшего населения, то после развала СССР все дружно, как по команде, развели руками: «Денег нет».

    Станция меж тем исправно работала, выдавая на-гора электроэнергию, но уже в меньших количествах. Собственно, работающие блоки ЧАЭС были ничуть не хуже своих близнецов с Игналинской (Литва), Курской, Ленинградской и Смоленской АЭС. Но после катастрофы 1986 года весь мир накрыл страх перед атомной энергетикой, настоящий «чернобыльский синдром».

    Первой его жертвой стала недостроенная Щелкинская АЭС в Крыму. Из-за многочисленных протестов в 1989 году возведение заморозили, и сегодня она осталась памятником человеческим страхам. Огромный бетонный куб — близнец 4-го чернобыльского блока, в нем должен был стоять такой же реактор РБМК-1000.

    По всей ядерной энергетике мира был нанесен колоссальный информационный удар. В Европе и Северной Америке до 2002 года не было построено ни одной атомной электростанции, что связано в первую очередь с давлением общественности. Как следствие аварии, резко увеличились страховые сборы и уменьшилась рентабельность. Сама ЧАЭС в глазах всего мира превратилась в источник смертельной опасности, дамоклов меч, занесенный над Европой. Давление на Украину усиливалось ежегодно. Власти слабого государства пошли на попятную, запросив у Евросоюза 3 миллиарда долларов в качестве отступных за полное закрытие станции. Сумма включала в себя стоимость строительства дополнительных блоков на Ровенской и Хмельницкой АЭС. Не тут-то было: европейские эксперты в два счета доказали, что имеющихся мощностей самой молодой европейской державе вполне хватит, надо только их рационально использовать. Время показало, что решение не платить казенные миллиарды было абсолютно правильным. В 1991 году на 2-м блоке ЧАЭС вспыхнул пожар. Загорелся электрогенератор, который все же удалось потушить, при этом заглушив реактор. Для его пуска понадобилось 60 миллионов долларов, которых у станции не было. Давление со стороны стран «Большой семерки» усиливалось, и в декабре 1995 года стороны подписали Меморандум о взаимопонимании, по которому предусматривалось полное закрытие ЧАЭС к 2000 году. 1-й блок заглушили в 1996 году по решению президента Леонида Кучмы. Дела у атомщиков пошли совсем плохо. Конечно, зарплату еще платили, и по украинским меркам очень высокую — аж 300 долларов в месяц. Но многие специалисты попали под сокращение, а другой работы в Славутиче как не было, так и нет. Люди стали разъезжаться из города в поисках стабильной работы. Летом следующего года на плановый ремонт остановили последний, 3-й энергоблок. Деньги на его ремонт собирали с других станций, хотя на Украине по закону десятая часть доходов всех предприятий уходит на «чернобыльский налог», а это около миллиарда долларов ежегодно. Но из этой суммы атомщикам практически ничего не доставалось, а все шло на выплаты пострадавшим и содержание Зоны отчуждения (говоря проще, разворовывалось). Некогда передовое энергетическое предприятие СССР, его гордость и витрина, превратилось в банкрота, влачащего жалкое существование. За 9 месяцев 3-й блок все-таки починили и пустили в работу. Он один обеспечивал энергией себя, весь Славутич, а заодно и Киев.

    15 декабря 2000 года его остановили.

    ЧАЭС моментально превратилась из донора электричества в потребителя, существующего на дотации из хилого украинского бюджета. Разговор о компенсациях с Евросоюзом власти «незалэжной» из природной скромности вести постеснялись. Меж тем атомщики уверены, что западные страны — члены НАТО просто подстраховались и оставили нестабильного соседа без возможности создать атомную бомбу. Оружейный плутоний мог вырабатываться лишь на опальной ЧАЭС…

    Кто предположит, что история самой известной в мире атомной электростанции закончилась ровно на рубеже тысячелетий, глубоко ошибется. Такое предприятие — не башмачная лавка, где можно лишь погасить свет и запереть дверь. В недрах угасших блоков покоится свыше полутысячи тонн радиоактивного топлива. Его надо изъять и переработать на специальном заводе, который еще нужно построить. Затем образовавшаяся низкоактивная масса подлежит захоронению в специальных хранилищах, нуждающихся в постоянном мониторинге. И конечно же, нельзя забывать о самом беспокойном подопечном, дремлющем в бетонно-стальной клетке.

    Ремонт саркофага (стенд ЧАЭС в Славутиче)

    Конструкции 4-го блока, на которые опирается саркофаг, со временем увеличивают риск обрушения. Топливо превращается в пыль, осыпается и вздымается вверх в виде радиоактивных аэрозолей. В 2007–2008 годах специалисты «Южтеплоэнергомонтажа» провели ремонт саркофага, призванный обезопасить его от обрушения и повысить герметичность. Была частично заменена легкая кровля, укреплена западная контрфорсная часть (та, что на первом плане всех фотографий 4-го блока), а на северную наверчены надежные анкерные крепления. Вкупе с другими работами создана жесткая каркасная сетка, исключающая разлом даже при сильном землетрясении. По большому счету, сделано это во многом для успокоения общественности, еще не излечившейся от «чернобыльского синдрома». На очереди — долгая трудоемкая работа по извлечению разбросанного внутри блока топлива и его «торжественным похоронам».

    Ремонт саркофага

    В общем, дел хватит и на это поколение атомщиков, и на следующее. Но прошлых безбедных времен, увы, не вернуть. Бывший атомный флагман сегодня в долгах как в шелках. Многие жители Славутича буквально «сидят на чемоданах», стараясь уехать при первой же возможности. Такие высококвалифицированные специалисты нужны везде, в том числе и на Западе, но зачастую устроиться на новую работу мешает элементарное незнание языков. К тому же станция для многих — родные пенаты, которым отдана едва ли не вся жизнь.

    Последствия

    Итак, что означал собой Чернобыль для страны, ее жителей, и ее истории?

    Масштабы последствий небольшого взрыва всего лишь одного реактора, спрятанного на полесских просторах, поражают. Площадь загрязнения превысила 200 000 квадратных километров. В Белоруссии заражено более 20 % всей территории. В одночасье стали непригодными для земледелия 5 миллионов гектаров земли. Отселены несколько городов и сотни поселков на территории трех республик. Белоруссия и Украина столкнулись с массовым исходом населения, сравнимым с бегством от немецкой оккупации 1941 года. Гектары, километры, проценты…

    Как, в каких единицах измерить горечь от потери родного дома, привычного уклада жизни? «Когда объявили эвакуацию и стали давать квартиры в городе, многие из нашей деревни уехали. Там же все удобства, магазины под боком, а к нам автолавка не каждый день приезжала, — вспоминает Юлий Иванович Лещинок, единственный житель покинутого белорусского хутора Будовник. — Дома их растащили по бревнышку. Потом они стали жаловаться, что в городе им плохо, что хотят обратно, да куда уж теперь… В живых, почитай, никого не осталось, все перемерли от тоски от той. А мы с бабкой живем…»

    Потери в здоровье населения адекватно оценить не представляется возможным — настолько велик их масштаб. Учитывая высокую степень радиоактивного загрязнения, необходимо было выселить белорусские города Брагин, Хойники, Комарин, Ветка, а это десятки тысяч человек. Власти не решились проводить полномасштабную эвакуацию, оставив людей с невидимой опасностью один на один. В результате общая смертность в наиболее пострадавшей Гомельской области повысилась почти в полтора раза, а по всей Беларуси — на треть. Люди умирают от болезней крови, органов дыхания, злокачественных опухолей. Это небольшое государство официально объявлено зоной экологического бедствия. Такие же проблемы у сотен тысяч ликвидаторов, разбросанных ныне по всем уголкам бывшего СССР. Многие из них потеряли свое здоровье, а зачастую и жизни. В пресс-релизе Национального радиационно-эпидемиологического регистра российской Академии медицинских наук фигурируют сухие данные: «Согласно прогнозным оценкам, к концу 2006 года в рассматриваемой когорте ликвидаторов ожидается около 10 000 смертей, что составляет около 16 % от численности рассматриваемой когорты в 1991 году. Из них 43 % — от болезней системы кровообращения. Онкологическая смертность будет составлять 13 %. Смертность от травм и отравлений — 25 %». За каждым процентом — чей-то муж, чья-то дочь, чьи-то разрушенные планы и судьбы.

    Все эти потери — прямые, но существуют еще и косвенные, куда масштабнее.

    Чернобыль стал началом конца великой коммунистической державы, наводившей ужас на весь «цивилизованный» мир. Ликвидаторы, идущие плечом к плечу на дымящийся реактор, не могли и подумать, что совсем скоро они станут гражданами разных стран, то конфликтующих, а то и воюющих между собой. Звезда по имени Полынь упала на гигантского колосса, и он рухнул, похоронив в своих обломках все надежды «чернобыльцев» на лучшую долю. Сбылось еще одно библейское предсказание. Будущее и настоящее оказались предопределенными, как в мрачных пророчествах чернобыльских старух.

    …Огромный был этот истукан, в чрезвычайном блеске стоял он перед тобою, и страшен был вид его. У этого истукана голова была из чистого золота, грудь его и руки его — из серебра, чрево его и бедра его медные, ноги его частью железные, частью глиняные. Ты видел его, доколе камень не оторвался от горы без содействия рук, ударил в истукана, в железные и глиняные ноги его, и разбил их. Тогда все вместе раздробилось: железо, глина, медь, серебро и золото сделались как прах на летних гумнах, и ветер унес их, и следа не осталось от них, а камень, разбивший истукана, сделался великою горою и наполнил всю землю.

    ((Книга пророка Даниила, 2))

    Кто виноват?

    В суете послеаварийной лихорадки громко прошел суд над виновниками аварии. Ими назначили тогдашнее руководство ЧАЭС — всего пять человек. Бывший генеральный директор станции Владимир Брюханов и главный инженер Николай Фомин были арестованы 19 августа 1986 года. Анатолий Дятлов выписался из больницы 4 ноября, но ровно через месяц сменил квартиру на казенные нары. Начальника смены Акимова и оператора Топтунова от заключения спасла смерть.

    Суду предшествовали заседания комиссии под руководством академика Александрова, однозначно свалившей всю вину на персонал. Признать вину проектантов — государственного института — означало признать вину самого государства, что ни в Советском Союзе, да и в сегодняшней России представить невозможно. Политбюро ЦК КПСС утвердило эти выводы. Исход будущего суда стал совершенно ясен. Следствие, проведенное Прокуратурой СССР, и Верховный Суд вынесли свой вердикт: виновны по статье 220 УК УССР (неправильная эксплуатация взрывоопасных предприятий). Интересно, что атомные станции не относились к такой категории. Их записали задним числом, специально под этот процесс. Обвиняемым крупно повезло — подрасстрельную статью гособвинение так и не нашло, и все остались в живых. Брюханов получил 10 лет и отправился в колонию под Луганском. Там он работал почти «по специальности» — слесарем в котельной. Анатолий Дятлов получил такой же срок и отбывал его в Крюковской колонии. Николай Фомин не выдержал тотального прессинга, сошел с ума и был отправлен в психиатрическую больницу на лечение.

    После оглашения приговора в защиту осужденных выступили некоторые ученые-ядерщики, известные журналисты, народные депутаты, общественные деятели. В стране объявили гласность, и об альтернативных (модное тогда слово) причинах взрыва заговорили в печати. Под давлением общественности 1 октября 1990 г. Верховный Совет СССР создал специальную экспертную комиссию для установки истинных причин аварии и анализа действий руководящих работников. Почти год потребовался ученым, конструкторам и спецам-ядерщикам, чтобы вынести свой вердикт: взрыв на ЧАЭС стал следствием конструктивных недоработок реактора и был неизбежным. Возникла дилемма — люди уже 3 года как сидят, но получается, что понапрасну. Генпрокуратуре СССР поручили возбудить новое уголовное дело. Оно так и не было доведено до конца. Распалось само государство, а вместе с ним и его следственные органы. Часть томов осталась пылиться в московских архивах, часть — в теперь уже независимых минских и киевских. В 1990 году после опубликования открытого обращения академика Андрея Сахарова был выпущен на свободу Анатолий Дятлов. Эта история обошлась ему в 3 года и 10 месяцев лагерной жизни. Через 5 лет он скончался от острой лучевой болезни. Все эти годы инженер настойчиво писал во все инстанции об «истинных причинах аварии». Он даже выпустил свою книгу «Чернобыль. Как это было», в которой аргументированно, хоть и несколько эмоционально, обвинил руководство Института атомной энергии в плохом проектировании и пренебрежении к ядерной безопасности, приведшей к трагедии.

    Владимир Брюханов освободился досрочно при содействии администрации колонии в 1991 году. Получил должность начальника техотдела на ЧАЭС, а затем ушел на хорошую должность в Минэнерго Украины. Сейчас бывший директор живет на пенсии и своей вины за сокрытие масштабов аварии и непринятие мер не признает.

    Академик Валерий Легасов, руководивший ходом восстановительных работ, был вынужден успокаивать весь мир на конференции МАГАТЭ в августе 1986 года и говорить о безопасности ЧАЭС для Европы. Это была явная ложь. К тому же в следующем году заговорили об ошибочности бомбардировки реактора песком и ответственности за судьбы погибших вертолетчиков. Легасов, пробывший на станции к тому времени несколько месяцев и получивший смертельную дозу радиации, не выдержал груза обвинений и покончил жизнь самоубийством в день второй годовщины аварии.

    Для «отца» реактора РБМК-1000 академика Александрова все произошедшее стало личной катастрофой. Он писал: «С этого времени и моя жизнь кончилась — и творческая тоже». Очевидцы помнят, как он приезжал в Киев после аварии — сразу как-то постаревший и осунувшийся. Однако никакого наказания прославленный ученый не понес, если не считать освобождения в 1986 году от должности Президента Академии наук. Дело, возбужденное в отношении конструкторов сразу после аварии, было закрыто и более никогда не поднималось. За год до своей смерти в 1994 году он даже получил Почетную грамоту Президиума Верховного Совета РФ «за заслуги в…». Как эти заслуги соотносятся с трагедией целого региона, так и осталось невыясненным.

    Что делать?

    И увидел Аз новое небо, и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И сказал Сидящий на престоле: «Се, творю все новое».

    ((Апокалипсис, 21))

    Эта задача сейчас в полный рост стала перед руководством Украины. Срок службы старого объекта «Укрытие» (саркофага), определенный в 30 лет, скоро подойдет к концу. Его перекрытия и стены, собранные наспех дистанционным способом, ветшают, корродируют и приходят в негодность, как любая «хрущевская» пятиэтажка. К тому же конструкция не позволяет работать с ядерными отходами, накопившимися внутри, и утилизировать их. Пока вся начинка погибшего реактора не будет изъята и захоронена, этот объект будет оставаться опасным. Уже много лет ведутся проектные и научные работы по возведению «Укрытия-2», призванного защитить прилегающие территории от возможного загрязнения. Оно может произойти в ходе работ по разборке старого саркофага или в случае непредвиденной аварии. К тому же необходимо оградить саркофаг от дождей и снега, способных вызвать непредвиденные химические реакции. Сейчас уже понятно, что это будет высокая железобетонная арка высотой под 100 метров и длиной более 150 метров. Ее 250-метровый пролет должен накрыть все помещение 4-го реактора и отделить его от 3-го. Секции будут собираться на площадке неподалеку и по специальным рельсам надвигаться на существующие строения. После завершения работ должна начаться разборка, дезактивация и захоронение энергоблока. Этот проект получил труднопроизносимое название «Новый безопасный конфайнмент» (от английского «confinement»- «локализация»). Год назад начались конструкторские и научные работы, а к 2012 году укрытие должно быть изготовлено и смонтировано, если не помешает очередной кризис. Предполагаемый срок службы новой арки — сто лет, что, учитывая неторопливость украинских властей в делах строительных, должно хватить до полного решения всех чернобыльских проблем и превращения ядерного могильника в «бурое пятно», свободное от активных ядерных отходов. О красивой идее символической «зеленой лужайки» не может быть и речи.

    Отдельная история предстоит с разборкой и захоронением знаменитой трубы, что уже давно стала символом Чернобыля и пестрит на всех фотографиях. Ее аркой не накроешь, и разбирать придется на открытом воздухе. Она накопила в себе столько радиоактивной отравы, что хватит не на одно поколение чернобыльцев. К тому же сама технология разборки обещает стать трудной задачей из-за технических трудностей (например, невозможно поставить кран). Инженерам и проектировщикам придется находить экстраординарные решения, чтобы решить все проблемы и не допустить повторного загрязнения станции.

    У всех этих благолепных планов есть только один небольшой минус — стоимость. Она оценивается под миллиард долларов, которых может даже и не хватить, учитывая суровые коррупционные реалии нынешней Украины. Правительство привычно говорит об отсутствии денег вообще и с надеждой смотрит на западные страны, многозначительно напоминая о всепланетарной опасности. Запад озабочен экономическим кризисом и с деньгами расставаться благоразумно не спешит. А пока время и осадки, не знающие кризисов и отсутствия финансирования, неумолимо съедают балки саркофага, приближая нас к очередной возможной аварии и привычному штурму, сопряженному с героизмом и самопожертвованием. Почтальон всегда звонит дважды?









    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх