Итоги VI К[оммунистического] И[нтернационала][361]. [Сентябрь]

VI конгресс Коминтерна отличается исключительно бесплодием в практическо-политическом отношении: он не решил ни одной новой практической проблемы и ограничился единогласным одобрением всего, что сделано до него, как в области разгрома левого крыла, так и в области «производства» лозунгов так называемого «левого курса». Но он имеет совершенно бесспорное значение в деле выработки обобщенного теоретического обоснования оппортунизма в Коминтерне. Притом по двум линиям: оправдания сделанных за последние годы оппортунистических ошибок и прокладки теоретических путей для оппортунизма в будущем.

Теория построения социализма (вместе с ее составной частью — врастанием кулака в социализм), изобретенная в 1925-1927 гг. для увенчания оппортунистической практики этих лет, после XV съезда совсем не выглядит победоносной. Ни одни уста не раскрываются более для ее защиты полным голосом, как это было в дни XV партконференции ВКП и VII пленума ИККИ. Слово «построение» заменено более расплывчатым, но более уместным словом «строительство», чем, однако, вся эта теория лишается души. В программу эта формула вводится в дипломатической формулировке, совсем не похожей на формулировку резолюции указанной конференции и пленума ИККИ. Проповедование этой «теории» стало невозможным после двухлетней теоретической критики оппозиции и трехлетней практической критики жизни.

Но оппортунизм представляет собой сейчас большую силу и ему нужна идеология, он без нее в коммунистической партии жить не может. И снова Бухарин, как в начале 1925 года, трудится в поте лица своего над созданием новой формы идеологии, прикрывающей, освещающей и закрепляющей оппортунизм, на этот раз имеющий уже интернациональный масштаб и значительные кадры во всех партиях К[оммунистического] И[нтернационала]. Надо отдать справедливость Бухарину: он много сделал за время после XV партсъезда и особенно за те полтора месяца, когда заседал конгресс, для того чтобы сшить «новенькое» идеологическое прикрытие для оппортунизма, выступившего «голеньким» в свете английских стачек, китайской революции и нового наступления кулачества на хлебозаготовительном фронте. «Новые» теории Бухарина сразу же оказались закрепленными в прениях и в принятых единогласно решениях конгресса:

1) о международном положении,

2) программном и колониальных вопросах и

3) проблемах внутреннего развития партий К[оммунистического] И[нтернационала].

Но за внешним единогласием принятых решений на VI конгрессе, как и во времена XIV конференции ВКП, явственно выступают очертания нового левоцентристского крыла, которое начнет борьбу против практических выводов из только что единогласно принятых решений. Идеологическим исходным пунктом этой борьбы, которая заполнит собою внутреннюю жизнь К[оммунистического] И[нтернационала] в ближайшие годы, станут решения этого конгресса и прения на нем. Поэтому необходимо тщательное и внимательное изучение этих прений и решений, с целью их практической оценки. Сейчас уже недостаточно знать и разбираться в старых досъездовских положениях и идеях коммунистического оппортунизма, ибо появились ряд новых. Надо их преследовать по пятам с первых же шагов их развития.

I. Современный этап мирового развития и задачи Коминтерна (Есть ли наша эпоха — эпоха революции)

В первом же своем докладе о международном положении Бухарин дал в форме разбивки на три периода такую оценку послевоенного развития, которая, несмотря на все фиговые листки, которыми она прикрыта, означает, по существу, ревизию коммунистической точки зрения на послевоенную эпоху, отказ от рассматривания ее как эпохи революционных боев, прерываемой только короткими периодами капиталистического подъема, главным образом, на основе отдельных поражений пролетариата. В резолюции, принятой в 1924 году Третьим конгрессом Коминтерна по докладу тов. Троцкого о «новом этапе», сложившаяся обстановка характеризуется так:

«Совершенно очевидно, что в настоящее время открытая революционная борьба пролетариата за власть переживает в мировом масштабе заминку, замедление темпа. Но и по самому существу дела нельзя было ждать, чтобы революционное наступление после войны, поскольку оно не привело сразу к победе, развивалось по непрерывно восходящей линии. Политическое развитие тоже имеет свои циклы, свои подъемы и понижения...

До тех пор пока капитализм существует, циклические колебания неизбежны. Они будут сопровождать его в агонии, как они сопровождали его в молодости и зрелости. Пролетариат, отброшенный во время нынешнего кризиса натиском капитала назад, при сколько-нибудь явном улучшении конъюнктуры немедленно перейдет в наступление. Его наступательная экономическая борьба, которая в таком случае велась бы неизбежно под лозунгом реванша за все обманы эпохи войны, за весь грабеж и все обиды эпохи кризиса, имела бы тем самым такую же тенденцию превратиться в открытую гражданскую войну, как и нынешняя оборонительная борьба.»

Можно без преувеличения сказать, что в формулировке этой мысли и вытекающих из нее тактических выводов заключалось все историческое значение Третьего конгресса. Поворотом, проведенным товарищами Лениным и Троцким, при упорном сопротивлении возглавляемого Бухариным и Зиновьевым большинства конгресса, Коминтерн был спасен, по словам Ленина, от развала, который грозил ему неминуемо в случае, если бы он продолжал механически двигаться по тому пути, на который стала ВКП в дни мартовского восстания 1921 года[362] — пути игнорирования изменения в объективной обстановке после крупных поражений пролетариата. Бухарин и его сторонники считали, что революционный процесс является перманентным в том смысле, что капитализм беспрерывно разваливается, пролетарская революция беспрерывно наступает. Так как эти споры происходили большей частью в среде русской делегации и не были опубликованы, то для характеристики бухаринской позиции мы воспользуемся двумя свидетельствами: тов. Троцкого и самого Бухарина.

В присланной VI конгрессу К[оммунистического] И[нтернационала] «Критике основных положений проекта программы» тов. Троцкий пишет:

«Он (Бухарин) стоял тогда на точке зрения своей, не марксовой, перманентной революции: так как капитализм исчерпал себя, то нужно непрерывное революционное наступление, чтобы добиться победы...

Бухаринской теории «перманентной революции», согласно которой в революционном процессе немыслимы никакие перерывы, застойные периоды, отступления, переходные требования,— я, разумеется, никогда не разделял...

Наоборот, Бухарин до того как он перешел в свою противоположность, неизменно развивал схоластическую карикатуру на марксово положение непрерывной революции. Бухарин считал во всю эпоху «левого коммунизма», что революция не допускает ни отступлений, ни временных сделок с врагом...

На том же Третьем конгрессе и после него он вел борьбу против развивавшейся мною мысли о неизбежности повышения экономической конъюнктуры в Европе[363], причем после ряда поражений пролетариата, я от этого неизбежного повышения конъюнктуры ждал не удара по революции, а наоборот, нового толчка революционной борьбе. Бухарин, стоявший на точке зрения своей схоластической перманентности, как экономического кризиса, так и революции в целом, вел против меня в этой линии длительную борьбу, пока факты не заставили его, с большим, как всегда, запозданием признать, что он ошибался.

На III и IV конгрессах Бухарин боролся против политики единого фронта и переходных требований, исходя из своего механического понимания перманентности революционного прогресса.» (Проект программы Коминтерна, критика основных положений, с. 36—37 печатного издания.)

Точность этой характеристики тов. Троцким прежней бухаринской точки зрения подтверждена самим Бухариным в том же его докладе на VI конгрессе:

«Прежде всего,— говорил он,— некоторые литературно-политические реминисценции, некоторые справки в связи с этим вопросом. Каковы были несколько лет тому назад наши представления о процессе дальнейшего развития или дальнейшего распада капиталистической системы. Я прежде всего беру время разработки первого проекта нашей программы (1922). Мы тогда формулировали тезис о положении капитализма таким образом капиталистическая система находится в процессе распада—в процессе распада без всяких оговорок. Наше тогдашнее представление о дальнейших судьбах капитализма можно было бы изобразить в виде непрерывно падающей кривой» (Правда, № 169 от 22 июля 1928г.).

Это совершенно правильное утверждение нуждается в двух только уточнениях: во-первых, слово «мы» следует отнести (как это видно хотя бы из приведенной цитаты из резолюции III конгресса К[оммунистического] И[нтернационала]) не к Коминтерну в целом, а только к Бухарину и его ближайшим друзьям, продолжавшим стоять на точке зрения схоластической перманентности и после III конгресса. Во-вторых, неверно дальнейшее утверждение Бухарина, что уже на V конгрессе он изменил эту свою точку зрения на мировое развитие. На самом деле он ее придерживался до самого 1925 г., т.е. до начала своего правоцентристского сползания. В заключительном слове по докладу Бухарин сам признавал это, заявив:

«На последнем V конгрессе, как вам известно, термин «стабилизация» еще не фигурировал. В тезисах по экономике мирового хозяйства V конгресс констатировал прежде всего распад мирового хозяйства; в тезисах говорится прямо о распаде мирового хозяйства, о валютном хаосе, о кризисе европейского хозяйства. В наших экономических тезисах мы тогда отмечали, что европейское хозяйство находится в порочном кругу и не может выйти из состояния кризиса...[364]

По докладу тов. Зиновьева V конгресс принял и тактическую резолюцию. В чем заключалась сущность общеполитического анализа в этой резолюции. Отмечалось в качестве основного момента наличие так называемой «пацифистско-демократической эры».

Итак, в результате оценки тогдашней ситуации, мы констатировали распад мирового хозяйства, перманентный кризис европейского хозяйства и наличие «эры демократического пацифизма» в качестве политической надстройки...» (Правда, № 180 от 4 августа).

Мы имеем, следовательно, авторитетное свидетельство Бухарина, что конгресс К[оммунистического] И[нтернационала], происходивший летом 1924 г., когда стабилизация валюты уже происходила, не хотел ее видеть, а пацифистско-демократическую эру толковал как признак распада капитализма, когда как на самом деле она была выражением временного укрепления капитализма и рабочего оппортунизма. Столь же правильным мы находим и дальнейшее утверждение Бухарина (там же), что «самый термин» «стабилизация» впервые прозвучал в нашем кругу лишь в 1925 году».

Да, в крепком задним умом бухаринском «кругу» этот термин действительно «прозвучал» лишь в 1925 г., когда стабилизация была уже в разгаре и стала поворачиваться своей оборотной стороной (начало германского кризиса в 1925 г.[365] и уход от власти социалистических и демократических партий во всех странах). Товарищи же Троцкий и Радек, заметившие наступавшую стабилизацию в конце 1923 года и указавшие не нее определенно и решительно в начале 1924 года, были обвинены в правом уклоне.

Но с тех пор как события заставили бухаринские «круги» признать стабилизацию, они стали вырабатывать такой взгляд на нее, который по сути дела есть та же «перманентная» схоластика, вывернутая наизнанку. Если раньше Бухарин по его же словам изображал развитие послевоенного капитализма «в виде непрерывно падающей кривой», то теперь Бухарин изображает все развитие капитализма после войны в виде непрерывно подымающейся вверх кривой, а революционные вспышки массовой борьбы в виде непрерывно затухающей или падающей кривой. Это есть отречение от марксово-ленинской теории революционной эпохи. К этому отречению и сводится весь смысл выдвинутого на конгрессе Бухариным деления на три периода.

Что представляет собою бухаринское деление послевоенной истории на три периода.

«Первый из них,— говорит он,— это период острого революционного кризиса, особенно в европейских странах... Кульминационными пунктами этого периода были 1920-1921 годы... Заключительной хронологической датой первого периода нужно считать конец 1923 года...

...Второй период принес больше «спокойствия и порядка» европейскому и всему мировому капитализму. Непосредственно революционные события перебросились с европейского материка на колониальные и полуколониальные страны... Второй период с экономической точки зрения, с точки зрения анализа капиталистического хозяйства, можно назвать периодом восстановления производительных сил капитализма.

...На смену этому периоду пришел третий период, период капиталистической реконструкции, выражающейся в качественном и количественном выходе за довоенные рамки. Рост производительных сил капитализма связан, с одной стороны, с довольно крупным техническим прогрессом, с другой стороны, с широкой реорганизацией капиталистических хозяйственных связей» (Правда, № 169).

Достаточно бегло сопоставить характеристики этих трех периодов, чтобы убедиться, что у Бухарина речь идет о линии «непрерывного подъема капитализма (вплоть до новой подготовляемой империалистами войны, которая снова приведет к началу развала капитализма). Это с точки зрения экономической. А с политической точки зрения, по Бухарину, первый период есть период наступательных действий революционного пролетариата. Второй -период оборонительной борьбы пролетариата «вообще и оборонительных рабочих стачек, в частности», как будто оборонительные стачки, вроде английской, не могут стать наступательными, революционными действиями.

В третий период массовая революционная борьба вообще невероятна, по Бухарину. В связи с оценкой венского восстания, которое трудно подвести под оборонительную стачку, Бухарин говорит:

«Некоторые товарищи спрашивали меня, не свидетельствует ли мое молчание об июльском восстании в Вене о том, что мы изменили свою точку зрения по этому вопросу. Как известно каждому товарищу, мы в свое время обсуждали австрийский вопрос... В принятой нами резолюции мы указывали, что венское восстание действительно было мощным революционным движением масс и что наша партия обязана была выдвинуть лозунг Советов, под этим лозунгом руководить восстанием и т.д... Партия совершила ошибку, не способствуя созданию массовых организаций в форме Советов... Резолюцию пленума ИККИ[366] я считаю абсолютно правильной. Иное дело — вопрос о том, насколько подобные события вероятны при ныне существующем положении. Я не считаю такую перспективу вероятной. Но это совершенно другой вопрос» (Правда, № 180).

На самом же деле это вовсе не другой вопрос. В этом вся суть дела. Бухарин потому не упомянул в своем претендовавшем заменить отчет ИККИ докладе о венском восстании, что оно не укладывается в его схему трех периодов беспрерывного подъема капитализма и непрерывного замирания революционной борьбы. Да, если прав Бухарин, если капитализм после нескольких лет подъема переходит в новый «реконструктивный» период своего развития длительного характера (реконструкция капитализма не может быть произведена в 1—2—3 года), то новые вспышки «мощного революционного движения масс» становятся «невероятными». А так как великие английские стачки противоречат этому, то Бухарину, обычно очень не церемонящемуся с теми фактами, которые противоречат его логической конструкции, остается объявить великое движение английского пролетариата в 1926 году простой оборонительной стачкой и просто не упоминать об июльском восстании в Вене[...][367] и только припертый к стене, он как бы мимоходом бросает, что считает «подобные события... при ныне существующем положении... не особенно вероятными». Итак, по Бухарину, развитие послевоенного капитализма укладывается в следующие две трехчленные схемы, соответствующие трем периодам: в экономике:

развал — стабилизация — реконструкция,

в политике: революционное наступление пролетариата — оборонительные стачки — невероятность «мощного революционного движения масс» (впредь до новой империалистической войны).

Еще на XV партконференции Бухарин протестовал как «против клеветы» — против указания тов. Троцкого на то, что оптимизм насчет крестьянства, содержащийся в теории построения социализма в одной стране, представляет собою только оборотную сторону пессимизма насчет перспектив революции на Западе. Теперь Бухарин открыто выдвигает теорию, доказывающую отсутствие в ближайшие годы революционных перспектив. Но вместе с тем нужно показать, что нынешняя оппортунистическая бухаринская теория непрерывного подъема капитализма (впредь до новой войны) столь же неверна и схоластична, как и ее предшественница — прежняя «левоглупистская» теория Бухарина о непрерывности капиталистического развала и непрерывности наступательного подъема революции, вплоть до победы.

II. Конъюнктурные фазы послевоенного развития

В противоположность Бухарину и в полном соответствии с решениями III конгресса К[оммунистического] И[нтернационала], тов. Троцкий так характеризует в своей новейшей работе революционную эпоху и послевоенное развитие:

«Революционный характер эпохи состоит в глубоких и резких колебаниях, в крутых и частых переходах от непосредственно революционной обстановки, т. е. такой, когда коммунистическая партия может претендовать на власть, к победе фашистской и полуфашистской контрреволюции, от этой последней к временному режиму золотой середины («левый блок», включение социал-демократии в коалицию, приход к власти партии Макдональда и пр.), чтобы затем опять довести противоречия до острия бритвы и поставить ребром вопрос о власти...

Что мы имеем в Европе после войны. В экономике: неправильные судорожные сжатия и расширения производства, в общем — несмотря на большие технические успехи отдельных отраслей,— вокруг довоенного уровня. В политике: бешеные колебания политической ситуации влево и вправо. Совершенно очевидно, что крутые повороты в политической обстановке в течение одного-двух-трех лет определяются не переменами в основных факторах хозяйства, а причинами и толчками чисто надстроенного порядка, знаменуя тем самым крайнюю неустойчивость всей системы, фундамент которой разъедается непримиримыми противоречиями» (с. 33 — 34).

Итак, расхождения оппозиции с Бухариным в этом вопросе сводятся к следующему: что происходит в послевоенной истории — непрерывная линия в одну сторону (по теперешней теории Бухарина — вверх) или резкие периодические изломы экономической и политической конъюнктуры (через каждые 1—2—3 года) вправо и влево. Только последнее делает возможной революционную борьбу в ближайшие годы и возлагает на коммунистические партии соответственную обязанность подготовляться к использованию революционной ситуации.

Решающее отличие этих послевоенных циклов от довоенных сводится к двум вещам: 1) большей кратковременности (2—3 года вместо 7—8—10 лет) и 2) подъем заканчивается не обычным экономическим кризисом, а революционной борьбой масс, исход которой определяет дальнейшее экономическое развитие. Последняя черта представляет собою такую форму взаимодействия между экономикой и политикой, которая придает эпохе ее революционной характер.

Чтобы получить свою теорию трех периодов, Бухарину приходится, во-первых, сливать воедино две самостоятельных конъюнктурных фазы 1917-1920 годы и 1921-[19]23 гг., во-вторых, он уклоняется от указания хотя бы приблизительно хронологической даты, разделяющей второй и третий периоды. Можно ли с точки зрения подъема и упадка капитализма и революционного движения говорить о 1917-1923 гг. как едином периоде? Ни в коем случае.

И в экономическом, и в политическом отношениях 1917-[19]20 и 1921-[19]23 гг. представляют собою разные конъюнктурные отрезки. Ходы 1917—[19]20 представляют собою высший расцвет и начало ликвидации государственного капитализма времени войны и натуральных форм хозяйства вообще (мобилизация хозяйства, государственный контроль, натуральная система распределения, карточки и пр.) Ходы 1920-1923 — это время инфляции как особой формы повышения эксплуатации и капиталистического наступления на рабочий класс, заканчивающегося новым кризисом в 1923 г.

В политическом отношении годы 1917-[19]20 представляют собою время наибольших революционных потрясений, когда буржуазия из страха перед рабочим движением делала ему уступки и допускала к власти реформистскую социал-демократию, заменяя коалиционные правительства буржуазными. В пределах каждой из этих конъюнктурных фаз мы имеем свои отрезки подъема и упадка. В первой фазе 1917-[19]18 гг. — это время наибольшего развала капиталистического хозяйства и подъема революционной волны; на 1919—[19]20 гг. приходится демобилизационный «бум» (подъем) и поражения пролетариата (в Германии, Австрии, Венгрии, Италии, России). Во второй фазе, наоборот, первая половина (1921—[19]22 гг.) идет под знаком поражения пролетариата — в марте 1921 г. и экономического подъема (в конце 1921 и в 1922 гг.— после короткого кризиса); на вторую половину — 1923 г.— приходится резкий экономический и политический кризис, связанный, главным образом, с оккупацией Рура и потрясший всю Европу, при одновременных революционных вспышках в Болгарии, Польше[369].

Соединять эти две разные конъюнктурные фазы в один период сплошного развала капитализма и беспрерывного революционного наступления пролетариата можно либо из грубого невежества, или при нарочитом игнорировании фактов в угоду схоластической теории и в расчете на невежество своих слушателей и читателей. Если бы было так, то грубой ошибкой со стороны III конгресса К[оммунистического] И[нтернационала] было бы говорить в 1921 г. о наступлении «нового этапа» в развитии капиталистического кризиса. Было бы далее необъяснимо, почему начало тактики единого фронта и перехода пролетариата к обороне относится к 1921 г. Это означает, помимо всего прочего, смазывание роли и значения проведенного III конгрессом поворота и причин его, что свидетельствует о том, что Бухарин до сих пор не понимает движущих причин исторического развития в этот период.

Но не лучше обстоит дело с объяснением следующих двух периодов. Бухарин твердо усвоил только одно: 1924 год — это год перелома, перехода капитализма к стабилизации. Особенности этого «периода» Бухарин теперь представляет себе так же неверно, как в свое время его начало. По Бухарину, стабилизационный период уже закончился и начался новый — реконструктивный. Грань между закончившимся стабилизационным периодом и начавшимся, по его мнению, реконструктивным периодом образует достижение довоенного уровня производства.

Ряд делегатов конгресса, частью из центристского крыла (Страхов и др), а также Костржева[370] из правого крыла уловили оппортунистический смысл и надуманность бухаринского деления на второй и третий периоды. Но не имея твердого и ясного взгляда на то, чем характеризуется революционная эпоха, они ограничились в прениях выражением недоумения по поводу того, когда, собственно, кончается один период и начинается другой и в чем именно заключаются принципиальные различия между ними. На это Бухарин отвечает указанием на факт достижения довоенного уровня и обострение противоречий.

Выходит так, что обострение противоречий можно вывести только из признания бухаринского третьего периода. На самом же деле бухаринская схема трех периодов есть теория притупления капиталистических противоречий, по крайней мере, как мы увидим ниже, внутри отдельных стран и сохранения их только на мировой арене, в виде военной опасности. Объясняя конгрессу смысл «своей философии», Бухарин сам вскрывает ее оппортунистическое значение как теории упрочения капитализма «всерьез и надолго»:

«Каков смысл постановки вопроса о третьем периоде? В чем «смысл философии всей»?[371]. Смысл заключается в том, что мы этим подчеркиваем, что стабилизация капитализма не может исчезнуть в мировом хозяйстве с сегодня на завтра.»

Разумеется, слова «с сегодня на завтра» не следует понимать буквально. Речь идет о том, возможен ли в ближайшие 1—2—3 года излом благоприятной в настоящее время для капитализма конъюнктуры вниз и новая вспышка революционной борьбы масс в той или иной стране (напр[имер], в ближайшее время в Польше[372], а может быть, и во Франции).

Бухарин это категорически отрицает, прямо заявляя, что в этом «смысл философии всей» о трех периодах и наступившем длительном периоде «реконструкции капитализма». В толковании смысла его новейшей философии мы целиком согласны с Бухариным. Остается только проверить ее на фактах развития за время стабилизации и реконструкции и ответить на вопрос о том, через какой конъюнктурный фазис проходит в настоящий момент мировое развитие.

III. Наступил ли для европейского капитализма период реконструкции его технического базиса и экономико-политической надстройки

Констатировать «реконструкцию» на том основании, что капитализм достиг уже снова довоенного уровня — способен только Бухарин. Это вполне в его схоластическом духе и стиле принимать за историческую грань статистический предел, к тому же неодновременно наступающий в разных странах и отраслях. На самом же деле, если правильна бухаринская оценка мирового развития, то это означает конец коротких конъюнктурных фазисов, конец тому характеру революционной эпохи, который тов. Троцкий характеризует в приведенной выше цитате словами: «неправильные судорожные сжатия и расширения производства... бешеные колебания политической ситуации влево и вправо... крупные повороты в политической обстановке в течение 1—2—3 лет... неустойчивость всей системы, фундамент которой разъедается непримиримыми противоречиями». Тогда невероятны в ближайшие годы «вспышки революционной борьбы масс», наподобие венского восстания, тогда остается только ждать новой империалистической войны, которая опять восстановит прерванное революционное развитие, к чему, по существу дела, и сводится вся политическая линия, положенная Бухариным в основу работ и решений VI конгресса К[оммунистического] И[нтернационала].

Возникает поэтому вопрос: исчезло ли в стабилизационный период — 1924—[19]28 гг.— время коротких экономических конъюнктур и быстрых политических сдвигов в политической ситуации влево и вправо. На этот вопрос нужно ответить отрицательно.

Уже период 1923—[19]26 гг. представляет собою типическую для послевоенной поры конъюнктурную фазу по своему течению и в экономическом, и в политическом отношениях, напоминающую две фазы предыдущего периода 1917—[19]23 гг. Кризис начала стабилизации в 1924 г. сменяется в Средней Европе — Германии в особенности — коротким подъемом в 1926 году, для того чтобы смениться поздним летом стинессовским крахом и перейти к концу года в тяжелый кризис 1925 — 26 года[373]. В политике пацифистско-демократическая эра 1924 года уступает к началу [19]25 года истово правым буржуазным правительствам: смена Эберта Гинденбургом[374], еще раньше смена рабочего правительства консервативным; несколько позже позорный крах левого блока во Франции и смена его правительством Пуанкаре[375]. Политические настроения рабочего класса, несмотря на общее поправение, испытывали резкие колебания: в Германии придавленность вначале — некоторое политическое оживление в связи с кампанией за конфискацию княжеских ценноcтеи[376] в конце этой фазы.

Конец кладут этой фазе ряд экономических событий (стачки в Англии, переворот Пислудского в Польше, сделанный по указке Англии, июльское восстание в Вене), являвшихся одинаковым выражением наступившего зимой [19]25—[19]26 гг. повсеместного европейского кризиса (Англии, Германии, Франции и отчасти Италии и Австрии). Политические последствия этих событий достаточно известны: новое общее усиление оппортунизма, укрепление консервативного правительства в Англии, а также правого крыла во Втором[377] и Амстердамском Интернационалах. Но главнейшим последствием этих событий был переход направо обоих главных левореформистских организаций Европы — английского Генсовета[378] и австрийской социал-демократии и начало практики массовых исключений левой оппозиции из Коммунистического Интернационала (исключение группы немецкой оппозиции во главе с Рут Фишер и Масловым в августе 26 года). Произошла общая передвижка направо Томаса и Перселя, Пернерсторфа и Отто Бауэра, Сталина и Бухарина.

Гораздо менее известны экономические последствия английских стачек 1926 г. для всего европейского хозяйства и то, что фактически они образуют начало новой продолжающейся доныне фазы в развитии Европы. В конце 1925 и в начале 1926 года во всей Европе начинается общий кризис. Под его влиянием в Германии взялись за сокращение числа рабочих, ухудшение положения масс в виде так называемой рационализации; английское правительство предприняло грандиозное наступление на горняков, приведшее к стачкам, и одновременно организовало переворот Пилсудского. Самый ход и исход стачек способствовали в одних странах (Германии, Чехословакии) смене кризиса подъемом, в других (Англии, Франции, Италии) временному смягчению кризиса. Это видно из следующих данных.

В Англии: с [19]24 по [19]26 год число безработных неуклонно росло, увеличившись с 10,3% в [19]24 году (из общего числа около 12 000 000 застрахованных) до 11,3% в 1925 году и 12,5% в 1926 г. (не считая бастовавших горняков). Однако в 1927 г. этот процент падает до 9,7%, продолжая, судя по еженедельным данным, неуклонно сокращаться в первые три месяца 1928 года и только после этого он начал вновь увеличиваться.

В Германии: народное хозяйство еще в начале 1926 года переживало острый, отчасти даже катастрофический, кризис производства и кредита. Летом 1926 года наступило оживление, которое постепенно перешло в высокую конъюнктуру, признаки нового снижения появились только в последние недели. Почти аналогично было течение конъюнктурной кривой и в Чехословакии.

Во Франции с начала 1921 года хозяйство развивалось на основе инфляции и внутреннего рынка, создаваемого восстановлением разрушенных областей. Этот последний рынок стал исчерпываться в [19]25—[19]26 году, и в то же время английский и американский капитал потребовали стабилизации франка, так как обесценение франка приносило все больше и больше ущерба американским и английским интересам, а также отдельным категориям капиталистов внутри страны. Положение на мировом рынке, сложившееся летом [19]26 года, облегчило Пуанкаре осуществление стабилизации франка (ноябрь [19]26 года) , совпавшего с возвращением Англии на мировой рынок, начинается кризисная фаза для народного хозяйства Франции. Безработица, возникшая в конце [19]26 года, росла в течение последующего времени. Почти везде замечается замедление темпа развития промышленности и торговли. Таково же в основном и развитие народного хозяйства в Италии на этот период, с той лишь разницей, что кризис там протекает в более острой форме.

Из этого ясно, что массовая борьба весной и летом [19]26 года была не локальной и не случайной. Она представляла собою очередной излом конъюнктурной кривой капитализма вниз и кривой революционного движения вверх. Но руководство К[оммунистического] И[нтернационала] и компартий в Англии, Польше и Австрии оказалось катастрофически неспособным использовать обстановку. В Англии коммунисты занимались созданием рекламы Перселю и его Генсовету; в Польше коммунисты демонстрировали за Пилсудского; в Австрии коммунисты болтались между социал-демократами и восставшей массой, будучи неспособными выдвинуть какой-либо лозунг, ибо революционное массовое движение «при стабилизации» не входило в их расчеты. Тем сильнее оппортунистические руководители К[оммунистического] И[нтернационала] с лета 1926 года стали бить по левому крылу за то, что оно било тревогу и указывало на подрыв стабилизации и необходимость революционной линии политики.

События лета 1926 года не были использованы коммунистами. Именно поэтому их использовали капиталисты. С лета 1926 г. и в экономическом, и в политическом развитии Европы начинается новая фаза, которая так же, как и предыдущие, не обладает ни прочностью, ни устойчивостью и характеризуется такими же крутыми политическими изломами то вправо, то влево.

В экономическом отношении она характеризуется «рационализацией». Последняя означает вовсе не переход капитализма на новую техническую ступень, не подведение под него нового технического базиса и не коренную реконструкцию, как утверждает Бухарин. Рационализация представляет собою пересадку в Европу уже достигнутых в Америке технических методов и приемов. Необходимость этого была создана большим притоком вложений американского капитала в европейскую промышленность, из которых следовало, что при всех замечательных успехах немецкой промышленности она далека от того, чтобы превзойти по своей технике американскую или хотя бы достичь ее общего среднего технического уровня. Любопытно отметить, что буржуазные и социал-демократические экономисты говорят только о наличии «рационализации», а коммунист Бухарин пророчествует капитализму «реконструкцию».

Бухарин переносит употребляющийся у нас термин «реконструкция» на западноевропейский капитализм, придавая этому термину такое толкование, будто бы стоит только превзойти довоенный уровень, как тотчас же начинается реконструкция. Когда у нас говорят о реконструкции советского хозяйства, то имеется в виду вовсе не воспроизведение довоенного уровня, а коренное изменение соотношения между промышленностью и сельским хозяйством и, наконец, коренную реорганизацию общественно-экономических форм хозяйства от преобладания частнособственнических форм — к коллективистическим.

При отсутствии этих условий даже достижение 200% увеличения довоенного уровня не создает еще реконструктивного периода. Можно ли сказать, что новые технические достижения западноевропейского капитализма коренным образом изменили или изменяют соотношение между городом и деревней, тяжелой и легкой индустрией, металлургической и химической, зерновыми и техническими культурами и т. п.? Этого не решится, вероятно, и Бухарин утверждать. Значит, количественные изменения (рост автотранспорта, применение химии, возросшая роль электроэнергии) не дают еще «нового качества», т.е. подъема капитализма на новый, существенно иной технический уровень.

IV. Программный и колониальный вопросы

Оба эти вопроса были подвергнуты подробному рассмотрению в работе тов. Троцкого, и мы поэтому ограничимся здесь подведением итогов дискуссии и резюмированием принятых на конгрессе решений и поправок, распределяя вопросы по разделам программы.

1. Общий характер программы

В основу своей критики проекта программы тов. Троцкий положил следующую мысль: проект не носит интернационального характера, потому что он не выдвигает перед всеми партиями конкретной международной революционной задачи, за осуществление которой они все должны бороться в ближайшие годы и которой должны подчинить всю свою деятельность. Такая конкретная задача была выдвинута К[оммунистическим] И[нтернационала] в 1923 году в виде лозунга Советских Соединенных Штатов Европы, ибо война выявила недостаточность и узость национальных государств для дальнейшего исторического развития. Этот лозунг вошел в манифест V конгресса К[оммунисти-ческого] И[нтернационала], проект которого был написан тов. Троцким.

Проект программы ограничился постановкой более отдаленной и поэтому для ближайших лет более абстрактной цели «мировой диктатуры пролетариата».

Эта абстрактная «мировая цель» дополняется для ближайшей эпохи задачами построения социализма в одной стране и борьбы пролетариата других стран против возможной интервенции «в страну строящегося социализма». «На случай, если все же в других странах произойдут революции,— выдвигается не менее абстрактная и неопределенная идея «федерации откалывающихся от империализма стран». Новая конкретная задача, выдвинутая для Европы революционной новой эпохой, начавшейся со времени войны,— завоевание власти пролетариатом и создание в Европе единого социалистического государства — в проекте программы отодвинута на задний план. Явно под влиянием оппозиционной критики Бухарин в своем докладе много распространялся, доказывая «мировой характер» своего проекта; в окончательный текст программы в самом же начале «Введения» включена поправка, гласящая, что мировая война выявила острое противоречие между ростом производительных сил мирового хозяйства и государственными перегородками.

При помощи этой фразы без кардинальной переделки программы, разумеется, нельзя изменить ее общего характера.

2. Организованный капитализм

Национально-ограничительный характер программы сказался в такой трактовке мирового хозяйства, по которой выходит, что в эпоху империализма как в капиталистических странах, так и в СССР хозяйство все более «замыкается», «организуется» в национальных рамках, все более противопоставляет себя как изолированное целое мировому хозяйству.

В отношении капиталистических стран — это сказалось, во-первых, в полном отсутствии указания на международные тресты и союзы капиталистов разных стран. Эти тресты, так же как и борьбу между ними за экономический раздел мира, Ленин считал одним из пяти главных признаков империализма. Оно же является одним из наиболее ярких признаков интернационализации хозяйственной жизни и роста переплетения различных отраслей хозяйства разных стран между собою. За послевоенное время это явление колоссальным образом выросло по сравнению со временем, когда об этом писал Ленин. Какое-либо указание на это явление отсутствует, тем не менее, и в окончательно принятом тексте программы; во-вторых, в проекте содержится утверждение, что финансовый капитализм обнаруживает «тенденцию к развитию государственно-капиталистической формы». В окончательном тексте вместо «тенденцию к развитию» говорится уже более категорически «о развитии государственно-капиталистических форм».

Что это означает, можно узнать из старых работ Бухарина. В 1926 году на основе одностороннего и схоластического обобщения опыта мировой войны он развил теорию, по которой процесс концентрации капитализма приводит к слиянию всех капиталистических хозяйств в национальных рамках в единый государственно-капиталистический трест.

Происходит как бы национализация всего хозяйства и организация его в рамках империалистического государства, что приводит к устранению на внутреннем рынке признаков конкуренции, анархии производства, классовой дифференциации и проч. В.И.[Ленин], редактировавший «Сборник социал-демократа», отказался поместить статью Бухарина, содержавшую первое его развернутое изложение этой теории, и резко выступил против существа ее во время программных споров 1917-1919 гг. В 1922 г. при составлении первого проекта программы Коминтерна Бухарин вставил туда фразу, «что в рамках мирового хозяйства создались могучие государственно-капиталистические тресты». При переработке этого проекта на V конгрессе К[оммунистического] И[нтернационала] это единственное упоминание госкапитализма было вычеркнуто программной комиссией. В 1925 году Бухарин одновременно с теорией врастания кулака в социализм стал пропагандировать также мысль, что Ленин оказался неправ против него в вопросе о госкапитализме. Под влиянием оппозиционной критики он снова на время спрятал эту теорию, чтобы вытащить ее на свет божий в 1928 г., на XV партсъезде, немедленно после исключения оппозиции из партии. Наконец, в программе Коминтерна эта теория уже превращена в партийный догмат. Она же выставляет основную черту «третьего периода» — капиталистической реконструкции.

Содержание теории, лежащей в основе этой формулы, было яснее всего формулировано в статье Бухарина, впервые напечатанной в 1925 году, хотя и написанной им еще во время войны («Об империалистическом государстве», Сборник 1-й «Революция права», изд. Комакадеми, 1925 г.).

«Организационный процесс,— читаем мы в этой статье,— привел к превращению каждой «национальной системы» в «государственно-капиталистический трест»... Прежде... основной категорией экономической жизни была частно-хозяйственная ячейка, отдельные предприятия, которые встречаются как конкурент со всяким другим... Эпоха финансового капитала кладет конец такому положению вещей. Исчезает прежде всего борьба капиталистического индивидуализма: отдельное частное предприятие как клетка экономического организма. Более того, в значительной степени исчезает и противоречие между различными подгруппами господствующих классов. Так создается система коллективного капитализма (подчеркнуто Бухариным), которая до известной степени противоположна по своей структуре капитализму в его прежних формулировках. Отдельный капиталист исчезает: он превращается [...][379] де капиталиста и члена организации; он уже не конкурирует со своими «земляками»; он кооперирует с ними, ибо центр тяжести конкурентной борьбы переносится на мировой рынок, а внутри страны конкуренция замирает...

Государственная власть всасывает, таким образом, почти все отрасли производства; она не только охраняет общие условия эксплуатационного процесса; государство все более и более становится непосредственным эксплуататором, который организует и руководит производством, как «коллективный собирательный капиталист»...

«Итак,— резюмирует Бухарин эту главу,— государственный капитализм есть законченная формулировка государственно-капиталистического треста. Процесс организации устраняет постепенно анархию отдельных частей «народно-хозяйственного» механизма, ставя всю экономическую жизнь под железную пяту империалистического государства».

Эта цитата дает нам в «химически чистом виде» теорию, которая в завуалированной форме содержится в новой программе.

В своих известных работах «Империализм и мировое хозяйство» и «Экономика переходного периода» Бухарин сам называл этот устанавливаемый им закон развития к госкапитализму тенденцией к «национализации» хозяйственной жизни в противоположность тенденции к «интернационализации» ее. В полном соответствии с этим он говорил в своей речи на XV партсъезде:

«Мы имеем, с одной стороны, рост противоречий между различными капиталистическими государствами. С другой стороны, мы имеем процесс организации капиталистических сил внутри страны, что выражается в тенденции в сторону государственного капитализма».

С этой трактовкой тенденции развития современного капитализма связано неправильное понимание закона неравномерности капиталистического развития и такая критика социал-демократической теории ультраимпериализма, которая означает, что программа наполовину соглашается с этой теорией. Недаром Бухарин говорил на XV партсъезде, что Гильфердинг только сильно преувеличивает (в основном, следовательно, правильную) тенденцию капитализма к тому, чтобы стать организованным. В проекте программы было сказано:

«Империализм пытается разрешить это противоречие (между мировым характером хозяйства и национальными рамками государства), огнем и мечом прокладывая дорогу единому всемирному государственно-капиталистическому тресту, организующему все мировое хозяйство. Но эта воспеваемая социал-демократическими идеологами ультраимпериалистическая утопия встречает на своем пути непреодолимые объективные препятствия такого масштаба, что капитализм неизбежно должен пасть под тяжестью своих собственных противоречий. Ряд империалистических войн, вырастающих в мировые войны, путем которых закон централизации капитализма стремится дойти до своего всемирного предела — единого мирового треста — сопровождается такими разрушениями, взваливает такие тяжести на плечи рабочего класса и миллион колониальных пролетариев и крестьян, что капитализм неизбежно должен погибнуть под ударами пролетарской революции.»

В этой критике теории ультраимпериализма против последнего выдвигается один только аргумент — политического порядка: путь к единому мировому тресту лежит через войны, которые будут иметь своим последствием революцию. Тем самым программа признает, что тенденция экономического развития капитализма ведет именно к ультраимпериализму («стремится дойти»). Проект тем самым апеллирует к политике против экономики, выкидывая вон тот экономический аргумент, который Ленин неоднократно называл самым «существенным», «коренным», «важнейшим», «главнейшим» во всей марксистской критике. Именно то, что империализм экономически не способен устранить ни внутри отдельных стран, ни на мировом рынке конкуренции, анархии производства, кризисов и всех других связанных с этим законов капитализма. Чтобы устранить все это,— писал Ленин неоднократно,— империализм должен был бы перестать быть капитализмом.

В окончательном тексте программы сделана уступка этой ленинской мысли в форме следующей поправки, включенной после второй фразы приведенной цитаты:

«Закон неравномерного развития капитализма, обостряемый империалистической эпохой, делает невозможным длительные и прочные объединения империалистических держав».

Это утверждение правильно, но оно противоречит всему тексту первого раздела. Здесь применен тот же эклектический метод, что и в приведенном выше примере поправки к «Введению»: правильное положение вклинивается в противоречащий ему текст, написанный под совсем другим углом зрения.

В самом деле: во всем первом разделе проведена мысль, что прежние Марксом формулированные экономические законы капитализма исчезли в эпоху империализма. В первой главе этого раздела «Общие законы движения капитализма и эпохи промышленного капитала» излагаются в терминах прошедшего времени. Во второй главе об империализме говорится:

«Период промышленного капитализма был в основном периодом свободной конкуренции. Этот период сменился к началу XX столетия периодом империализма... когда свободная конкуренция уступила место монополии... Свободная конкуренция промышленного капитализма, ставшая на место феодальной монополии и монополии торгового капитала, сама превратилась в монополию финансового капитала.»

Третья глава этого раздела обосновывает, по существу дела, превращение империализма из частнокапиталистической формы в государственно-капиталистическую. Четвертая глава выставляет положение об экономической тенденции капитализма «к единому всемирному государственно-капиталистическому тресту», которому «империализм огнем и мечом прокладывает дорогу». Таким образом, весь первый раздел проникнут логической стройностью и равномерностью. В основу его положен бухаринский немарксистский взгляд на капиталистическое развитие, взгляд, против которого Ленин выступал неоднократно при выработке программы РКП в 1916—1919 гг.

Эклектическим выглядит поэтому вклинивание слова о «неравномерности» капиталистического развития и принятие (во второй главе) поправки о том, что «капиталистические монополии, вырастая из свободной конкуренции, не устраняют ее, а господствуют над ней и рядом с нею».

Во всей программе нет той мысли Ленина, которая и образует конкретное содержание закона неравномерности в эпоху империализма; что одновременно с высшими формами капитализма — трестами, синдикатами, банками — во всем мире продолжают развиваться и нарождаться вновь низшие формы капитализма, только еще вырастающие из полунатурального крестьянского хозяйства и мелкого производства. Нет и той ленинской мысли, что даже при пролетарской диктатуре не перестают нарождаться в переходный период ранние формы капитализма и частично продолжается действие его законов (дифференциация классов и все прочие законы рынка).

Весь первый раздел программы дает насквозь немарксистский эклектический анализ экономического развития капитализма, проводя мысль, что в эпоху империализма последний становится все более «организованным». Сначала внутри отдельных стран, но программа устанавливает, что в ту же сторону ведут и экономические тенденции развития в мировом масштабе, сводя все препятствия на этом пути к межгосударственным или межнациональным противоречиям и вырастающим из них войнам. Это и есть некоммунистическая, а пацифистская левосоциал-демократическая точка зрения.

3. Национальный социализм

Другая половинка этой национально-пацифистской точки зрения — теория социализма в одной стране — нашла себе выражение в четвертом и пятом разделах программы. В первую главу четвертого раздела программы включено положение, которое в первоначальном проекте имело своим местом пребывания конец первого раздела. Оно гласит, что из неравномерности капитализма следует, «что возможна победа социализма первоначально в немногих, и даже в отдельно взятой, капиталистической стране.

Эти слова представляют собою передачу слегка перефразированных слов Ленина из статьи 1916 года. По существу дела, весь спор «о социализме в одной стране» основан был на толковании того, как понимать слова Ленина о «победе социализма» — в смысле ли победы социалистической революции или социалистического строя. Оппозиция утверждала, что Ленин в 1916 году имел в виду только победу социалистической революции, которая сделает возможным ряд шагов к социализму впредь до того, как подоспеет революция в других странах. Сталин и Бухарин утверждали, что у Ленина речь шла о победе социалистического строя (с уничтожением классов и товарного производства) «в одной только отдельно взятой стране». Оба великих теоретика при помощи «врангелевского офицера» и ГПУ вышли из спора «победителями» и, однако, составляя программу, эти победители не посмели ясно, просто и недвусмысленно вписать в нее свою теорию и предпочли повторить те же вызывающие много споров слова о «победе социализма», не потрудившись объяснить, какого из двух толкований следует придерживаться. То обстоятельство, что в окончательно принятом тексте эти слова помещены в четвертом разделе, где говорится о переходном периоде, вместо первого раздела, где они были раньше и где говорилось о начале эпохи социалистической революции, придает этим словам смысл победы социалистического строя. Авторы программы прежней (времен XV партконференции) открытой защите этой социал-патриотической теории предпочли проведение той же точки зрения в программу конгресса. Любопытно отметить, что, докладывая конгрессу о внесенных в проект изменениях, Бухарин умолчал об этом немаловажном изменении. Неудобно было признаться, что составители программы просто не знают, где им лучше приткнуть свою злополучную теорию.

В этом же четвертом разделе имеется глава (восьмая) об основных этапах революции. В этой главе все страны разбиваются на три типа: высокого капитализма, [со] средним уровнем развития капитализма, колонии и полуколонии. Вся соль этой главы, как она была формулирована в проекте, заключалась в утверждении, что в колониях и полуколониях социализм можно будет построить только с помощью мирового пролетариата, а страны «со средним развитием капитализма», в которых революция быстро перерастает буржуазно-демократическую стадию, переходя к социалистической, обладают «известным минимумом индустрии, достаточным для победоносного социалистического строительства».

В качестве таких стран были названы в скобках «Россия до 1917 г., Польша и др[угие]».

Против этого на конгрессе решительно запротестовали поляки, притом как из правого, так и из левого крыла:

«...Схема развития революции в Польше,— говорил Бранд[380],— как она изложена в программе, неверна... В Польше в течение уже ряда лет власть находится в руках буржуазии... Предстоящая революция в Польше будет революцией социалистически-пролетарской... Мы полагаем, что польская революция не пройдет через стадию демократической диктатуры рабочих и крестьян, хотя диктатура пролетариата может победить и не сразу» (Правда, № 191).

Тогда Бухарин заявил, что Польша, пожалуй, действительно не подходит под эту категорию. Вместо Польши Бухарин указал тогда на Болгарию, как на пример страны, которой предстоит революция «среднего типа»... В ответ на это болгарин Коларов[381] заявил:

«Наша делегация смущена заявлением тов. Бухарина, что в первую очередь Болгарию надо причислить ко второй группе стран, что перед болгарской компартией стоит переходная ступень буржуазно-демократической революции во имя диктатуры рабочих и крестьян» (Правда, № 192).

Пришлось Бухарину оставить в покое Болгарию и поискать другие страны, иллюстрирующие изобретенный им «средний тип» революции. В окончательном тексте программы уже фигурируют «Испания, Португалия, Польша, Венгрия, балканские страны и т. д.».

Болгарию и Россию до 1917 г. отставили, а Польша осталась, но для удовлетворения поляков была принята поправка, что не всем странам «среднего развития» обязательно проходить через буржуазно-демократическую стадию.

Убийственной для всего смысла и содержания этой главы оказалась, однако, другая поправка в виде замены нескольких слов другими: вместо выше цитированных слов проекта «с известным минимумом индустрии, достаточным для победоносного социалистического строительства», в окончательном тексте сказано: «с известным минимумом материальных предпосылок, необходимых для социалистического строительства».

Итак, страны среднего капитализма, так же как и колониальные страны, не имеют минимума материальных предпосылок, «достаточного для победоносного социалистического строительства», а имеют только минимум, «необходимый для социалистического строительства. Об этом изменении Бухарин тоже «забыл» упомянуть в своем докладе конгрессу...

Попытка подвести СССР под какую-либо общую категорию тем самым не удалась. Пришлось ей одной предоставить привилегию, которой нет у других стран. В V разделе, посвященном СССР, в придаточном предложении содержится, как бы попутно, формулировка этой важной привилегии. Во втором абзаце первой главы этого раздела читаем:

«Обладая необходимыми и достаточными предпосылками в стране не только для свержения помещиков и буржуазии, но и для построения полного социализма, рабочие советских республик... достигли крупных успехов в области социалистического строительства.»

Итак, все попытки обоснования общими соображениями возможности построения социализма в СССР одними ее силами кончились простым, пахнущим авантюрством утверждением, что СССР как особая страна обладает тем, чем не обладают другие, похожие на нее страны.

4. Экономическая политика пролетарского государства

Эта теория национального мессианизма дополнена в этих двух разделах (четвертом и пятом) положениями, замазывающими и затушевывающими противоречия внутри страны пролетарской диктатуры. О развитии классов и капитализма говорится в извиняющихся тонах. Указаны далее только те экспроприаторские мероприятия, которые осуществляет пролетарская революция (причем не выдвинуто требование национализации земли), но программа сохраняет полнейшее молчание по вопросу об экономических задачах государства пролетарской диктатуры.

Нет ни малейшего указания на задачу перераспределения национального дохода между классами и разными формами хозяйства. В основу всей главы об экономической политике положена мысль, что рыночные методы — это единственные, которыми пролетарское государство может пользоваться для переустройства экономики переходного периода. Во всем схоластическом споре между Бухариным и Варгой по вопросу о том, универсальная ли категория нэп или нет, важен тот момент, что Бухарин даже во время гражданской войны готов допустить только в виде заключения непосредственное вмешательство пролетарского государства в процесс регулирования хозяйственной жизни и меры внеэкономического принуждения. Бухарин имеет в кармане рецепт построения социализма, пользуясь одними только рыночными методами, на основе свободной игры сил на рынке.

Мелкобуржуазная политика национального социализма и либерально-манчестерская экономическая политика при пролетарской диктатуре — вот два осадка из коммунистических идей, содержащихся в четвертом и пятом разделах программы.

5. Борьба за пролетарскую революцию

а) Второй и шестой разделы программы имеют своим содержанием послевоенное развитие, стратегию и тактику Коминтерна. Что касается второго раздела, то он почти совершенно не содержит формулировок принципиального порядка и сплошь заполнен самым поверхностным, конкретным описанием фактов послевоенного времени, местами ограничиваясь простым их перечислением и давая далее простую хронику революционных событий. В том, что говорится о стабилизации, рационализации, реформизме и фашизме, заслуживают только внимания два высказанных впервые тов. Троцким положения, за которые он подвергся неоднократным нападкам: первое, о противоречии между Европой и Америкой, Соединенными Штатами и Великобританией, в особенности; и второе: поправка, принятая к первоначальному проекту, в которой признается, что фашизм есть такая форма реакции, к которой буржуазия прибегает только «при особых исторических условиях», т. е. в критической для капитализма данной страны ситуации.

б) В шестом разделе нет конкретной программы лозунгов и переходных требований, за которые должны бороться коммунистические партии всех капиталистических стран впредь до появления новой революционной ситуации. На Четвертом конгрессе Коминтерна после выступления Бухарина с резкой полемикой против включения в программу требований, рассчитанных на нереволюционный период и конкретизирующих тактику единого фронта, было зачитано заявление русской делегации, дезавуирующее Бухарина в этом вопросе, и принято постановление, продиктованное Лениным и зачитанное Зиновьевым, о том, что в программе обязательно должны быть разработаны также переходные лозунги и требования, с дифференциацией по разным типам стран с точки зрения условий борьбы за власть. В программе, принятой VI конгрессом, только говорится, что коммунистам следует выдвигать также переходные требования по таким-то вопросам. Но нет этих требований, как нет и разбивки стран на основные типы с точки зрения условий борьбы за власть. Лозунг рабочего контроля, выдвинутый Третьим конгрессом К[оммунистического] И[нтернационала] для нереволюционной ситуации, программа предлагает выдвигать только при революционной ситуации. Лозунг рабоче-крестьянского правительства перечисляется только среди крестьянских требований. Лозунг национализации различных отраслей промышленности, за которые фактически ведется борьба английской, французской и итальянской компартий (вспомним лозунг национализации горной промышленности в Англии), вообще отсутствует в программе. Из выступлений Бухарина известно, что он считает этот лозунг вообще несвоевременным.

В высшей степени характерно для этой насквозь бухаринской программы, что данная в ней разбивка стран на основные типы с точки зрения того, что будет в них после завоевания власти (в вышеуказанной восьмой главе четвертого раздела), Бухарин не нашел нужным исполнить ясное и точное ленинское постановление Четвертого конгресса К[оммунистического] И[нтернационала] о разбивке стран на основные типы с точке зрения условий борьбы за власть и необходимых революционных лозунгов.

Споря с партией о том, универсальна ли категория нэп, или нет, Бухарин даже писал:

«Тов. Ленин одобрил проект нашей программы, в котором нэп трактуется так же, как и в новом проекте. Можно возразить, что не существует никакого документа, никакой записи, прямо свидетельствующих об этом. Но немыслимо себе представить, что Ленин, высказывавшийся по одному, сравнительно второстепенному вопросу проекта программы, по вопросу о частичных требованиях, «забыл» это сделать по основному вопросу, по вопросу о новой экономической политике. В действительности, он обсуждал этот вопрос, хотя это и находится в формально-логическом противоречии с его прежними словами» (Правда, № 192).

Здесь все замечательно. Прежде всего утверждение, что раз Ленин высказался только против трактовки частичных или переходных требований в бухаринском проекте программы, значит, в основном он одобрил проект, «хотя это и находится в формально-логическом противоречии с его прежними словами». Но еще замечательнее утверждение, что вопрос о частичных требованиях о конкретизации лозунгов единого фронта для нашей эпохи борьбы за власть это «сравнительно второстепенный вопрос», а за вопрос о том, все ли страны после пролетарских революций пройдут через нэп, «основной». Да, для схоластика Бухарина это так, для революционера же Ленина — наоборот...

в) Еще хуже обстоит дело с использованием имеющегося опыта борьбы за власть при наличии революционной ситуации. Во второй главе своей критики тов. Троцкий показал, какие гигантской важности уроки следуют из правильного и внимательного учета опыта 1923 г. в Германии и Болгарии, 1924 г. в Эстонии, 1926 г. в Англии, 1927 г. в Китае. Все это отразилось в программе только в форме одной поправки, принятой к первоначальному проекту. После предупреждения против «левого доктринерства» говорится:

«Не менее опасным является также неиспользование кульминационного пункта в развитии революционной ситуации, когда от партии пролетариата требуется умелая и решительная атака на врага...»

Излишне доказывать, что в такой краткой, сухой, абстрактной и общей форме, без ссылки на живые примеры упущенных революционных ситуаций, без указания даже, на основании имеющегося опыта, что следует понимать под революционной ситуацией и ее кульминационным пунктом,— эта поправка ни одну партию не сделала более «умелой» и ни одного коммуниста не научит распознаванию и использованию революционного момента. Составители программы очень скупы были в отношении предоставления места для того, чтобы записать опыт борьбы компартий за единый фронт и за власть, но зато не поскупились в отношении места для подробнейших характеристик возможных оттенков идеологии: конфессионалистов[382], реформистов, конструктивных и гильдейских социалистов, революционных синдикалистов[383] и т. д. Эта часть шестого раздела, на сколько нам известно, не встретившая одобрения ни с чьей стороны и подвергнутая резкой критике как в печати, так и на конгрессе,— в окончательном тексте программы оказалась расширенной более чем вдвое.

Недостатки второй главы последнего раздела, которая по идее должна быть центральной главой программы и определять деятельность всех компартий на целую эпоху, настолько очевидны, что Бухарин вынужден был сделать в своем заключительном докладе от имени программной комиссии следующее убийственное для программы признание:

«Последняя глава о стратегии и тактике во второй ее части, где говорится о стратегии и тактике коммунистического интернационала в совсем ином смысле, вышла несколько бессистемной. Отчасти вследствие общей усталости товарищей, заключительная часть проекта действительно оказалась наименее систематизированной...» (Правда, № 209).

В действительности, дело вовсе не в систематизированности этой главы и усталости товарищей. Простого составления обеих глав шестого раздела, той тщательности, с которой перечислены и охарактеризованы разные идеологии разных групп и группочек, и той сухости, краткости и небрежности, с которой трактуются вопросы стратегии и тактики революции на Западе и в колониях, достаточно, чтобы убедиться в том, что, вопреки рекламе, которую «Правда» создает программе, последняя не есть документ, учитывающий коллективный опыт борьбы компартий за десять с лишним лет, а литераторское произведение, принципиально невыдержанное, спешно составленное, в котором в конденсированном виде изложены любимые идейки Бухарина — последней оппортунистической формации.

6. Колониальный вопрос

Самым позорным с революционной точки зрения пунктом программы является трактовка колониального вопроса. Вопрос этот попросту не нашел себе решения в программе. Ее оппортунистические составители решили «не связывать себе рук», а сохранить их свободными для новых повторений прошлогодней гоминдановщины в других странах, да и в самом Китае.

В шестом разделе первоначального проекта программы два места касались колониального вопроса: в одном говорилось о соглашениях с буржуазией, в другом о необходимости борьбы за гегемонию пролетариата. Нигде не говорилось о задаче захвата власти пролетариатом; для выдвигания в колониях лозунга диктатуры пролетариата (в четвертом разделе) объявлялся необходимым в качестве предварительного условия «целый ряд подготовительных ступеней, целый период перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую».

Выступавший в прениях по программе индонезийский делегат Альфонсо[384] напомнил, что Ленин считал основным вопросом всякой революции вопрос о власти и что меньшевики с 1917 тоже «признавали» гегемонию пролетариата, но отрицали «только» захват последним власти. Исходя из этого, он предложил везде, где говорится о гегемонии пролетариата добавить «до захвата власти». Составители программы предпочли, однако, вовсе удалить из проекта то место, где говорилось о борьбе за гегемонию пролетариата, вместо него в окончательном тексте программы находится ряд частичных требований. Идея гегемонии выкинута, но оставлено место о соглашениях с буржуазией, причем условия для такого соглашения формулированы куда мягче, чем это было в резолюции II конгресса К[оммунистического] И[нтернационала][385] за несколько лет до прекрасных плодов соглашений коммунистов с буржуазией.

В этой связи приобретают особый интерес резолюция и прения по колониальному вопросу, стоявшему [...][386] пунктом порядка дня. Но тезисы Куусинена не только не улучшают программы, а восполняют ее туманные формулировки конкретной оппортунистической расшифровкой. Мы не знаем, какими выйдут эти тезисы из того чистилищного процесса, которому они еще подвергаются,— до сих пор они еще не опубликованы. Но представленный конгрессом проект тезисов превосходит все вероятное и мыслимое пока что в области оппортунизма внутри Коминтерна. Трудно себе представить более многословную, тупоумную, безграмотную и до цинизма небрежную формулировку оппортунизма в этом вопросе, чем этот проект тезисов Куусинена.

В основу их положена мысль Бухарина о том, что колония — это мировая деревня империалистического города. Но в расшифровке Куусинена сразу узнаешь подлинного отца этой идеи — Каутского. По Куусинену, колония — это аграрный придаток империализма, что совершенно совпадает со старой теорией Каутского о том, что империализм сводится к стремлению промышленного капитализма присоединять к себе аграрные страны. Куусинену совершенно не известен тот простой довод Ленина против этой теории, что империализм предпочитает подчинять своей тактике страны, в которых возможно индустриальное развитие. Куусинен из того факта, что империализм вовсе не заинтересован в развитии производительных сил колоний, делает вывод, что колонии вовсе не индустриализируются. Тех же, кто указывает ему на факт частичной индустриализации колоний, вывоз капиталов в метрополии (Беннета, Арнота, Ротштейна[387] и др[угих]), он смешивает со сторонниками той точки зрения, что с процессом индустриализации колонии автоматически и мирным путем освобождаются от колониальной зависимости.

Для чего Куусинен защищает эту теорию «колонии — аграрный придаток империализма»? Для того чтобы умалить роль и значение колониального пролетариата, растущего в процессе индустриализации, чтобы увеличить удельный вес и роль буржуазии и мелкой буржуазии в колониальных антиимпериалистических движениях, чтобы доказать невозможность быстрого перехода к пролетарской диктатуре и неизбежность поддержки пролетариатом колониальной буржуазии. Один из немногих выступивших безоговорочно в защиту тезисов Мартынов прямо и ясно расшифровал эти тезисы в этом смысле, указав, «что в противном случае мы придем к точке зрения Радека». Другой защитник проекта тезисов Шубин[388] признал, что в «них» не отведено площади для колониального пролетариата, т. е. попросту, что последнему не уделено специального внимания. Зато тезисы бесконечно много распространяются насчет колониальной буржуазии, ее «возможной революционной роли», необходимости не «отталкивать ее преждевременно» от революции, «не скидывать со счетов и тому подобной затхлой меньшевистской мудрости.

Тезисы подверглись небывало резкой критике не менее десятка делегатов, прежде всего большинства английской делегации, одного китайского делегата, индонезского делегата Алимина[389], а также Лозовского, Ломинадзе, Фомина[390] и других. Это сделало дискуссию по колониальному вопросу более интересной, чем по любому другому вопросу порядка дня — программе в первую очередь.

Вопреки неоднократным заявлениям Бухарина, что в Индии уже не будет повторяться китайская тактика союза коммунистов с буржуазией, Куусинен в тезисах, Мануильский в своем докладе на пленуме ЦК ВКП[391], ряд делегатов на VI конгрессе защищают ту мысль, что хотя индийские свараджисты[392] и гандизм доказали свою реакционность и контрреволюционность еще в 1922 г. и уже с 1919 года предавали рабочее и крестьянское движение, их нельзя еще скидывать со счетов как революционную силу, в связи с усилившимся за последнее время революционным брожением в Индии, буржуазия также стала афишировать свою оппозиционность. В связи с этим, руководящие круги ИККИ — Бухарин, Мануильский, Куусинен — носятся снова с мыслью о «едином национальном, антиимпериалистическом фронте». В своем докладе о конгрессе на московском активе[393] Бухарин в своем обычном эклектическом и беспринципном духе говорил, что, с одной стороны, индийская буржуазия контрреволюционна и заключать соглашение с нею нельзя, а, с другой стороны, соглашение все же заключать с ней придется. В результате он обещает заключать со свараджистами соглашения, но не такие, какие он заключал в прошлом году с Чан Кайши. Такая же тактика защищается Хейдаром[394] (из Палестины) и другими в отношении трижды контрреволюционной партии ВАФД[395] в Египте. В отношении последней Восточный отдел ИККИ дал директиву войти в него и бороться за его расширение и демократическое обновление. Не исключена возможность возобновления такой тактики в отношении пытающегося возродиться нового «левого» Гоминьдана в Китае.

При такой тактике в отношении буржуазии от тезисов нельзя уже, разумеется, дать правильного определения тактики в отношении мелкой буржуазии и самостоятельных задач пролетариата[396]. Почти во всех колониальных странах, кроме Китая, а также в Японии — нет самостоятельных коммунистических партий. В Индии, где назревает революционный кризис, — коммунисты распылены по четырем местным рабоче-крестьянским партиям, образованным в 1926, 1927 гг. коммунистами в рабочих провинциях. Об этих рабоче-крестьянских партиях «обзор деятельности ИККИ и секций Коминтерна между V и VI конгрессами» нам сообщает следующее:

«Из четырех рабоче-крестьянских партий, образовавшихся в 1926—1927 гг., только бенгальская и бомбейская проявили политическую активность и сколько-нибудь организационно оформились. Бенгальская рабоче-крестьянская партия, сначала называвшаяся рабочей свараджистской партией, образовалась в 1925 году... Бомбейская партия считает необходимым ограничить свою политическую деятельность работой внутри Национального конгресса; она придает больше значения сотрудничеству, нежели своей роли независимой партии.»

В обращении рабоче-крестьянской партии к Индийскому национальному конгрессу[397] в Мадрасе (1927) не упоминается о независимой роли партии и даже говорилось: «если Национальный конгресс хочет вести борьбу за национальное освобождение, он должен стать партией народа».

Более того, в обращении нет четкого отмежевания от свараджистской партии... основной слабостью рабоче-крестьянской партии является то, что на деле она выступает, скорее, как левое крыло конгресса, нежели как независимая политическая партия» (с. 410—411).

При внимательном ознакомлении с прениями и решениями конгресса, так же как и с докладом Мануильского на пленуме ЦК ВКП, получается впечатление и абсолютное убеждение, что нынешние заправилы ИККИ — Бухарин, Мануильский, Куусинен, Мартынов и др[угие] подготовляют в ближайшее время в Индии, а может быть, и в других странах предательство коммунизма еще более подлое, чем имевшее место в прошлом году в Китае.

Нам остается сделать несколько замечаний об отношении оппозиции к программе в целом, после того как она принята.

Программа неправильная, мы ее защищать не будем. В связи с этим аппаратчики будут ставить оппозиционерам вопрос: если вы не согласны с программой, а она принята конгрессом, то как можете вы претендовать на пребывание в Коминтерне? Вам остается организовать новый Интернационал с другой программой. На это мы им ответим: мы поступим так, как поступили Маркс, Энгельс и их ближайшие единомышленники, после того как в [...][398] году объединительный съезд германской социал-демократической партии принял совершенно несоциалистическую, так называемую Готскую программу[399], несмотря на уничтожающую критику ее Марксом и Энгельсом[400]. Последние не стали ни препятствовать объединению партии, ни тем более создавать параллельную ей социал-демократическую партию, а продолжали влиять на существующую в духе своих идей.

Критика Маркса была скрыта от партии ее вождями и пролежала под спудом более 15 лет. Тем не менее это не могло воспрепятствовать торжеству идей Маркса. В ближайшие годы, последовавшие за принятием программы, идеи Маркса стали широко проникать в партию. Прошло всего 5—6 лет, и программа в эпоху закона против социалистов превратилась в клочок бумаги, а марксова «Критика Готской программы» до сих пор, еще через несколько десятилетий является живительным источником гениальных уроков и величайших поучений для борющегося революционного пролетариата. Пройдет немного лет, и — Дюринги[401] наших дней — Бухарин вместе со своим произведением будет под влиянием объективного развития отодвинут в сторону Коминтерном как препятствие для революционной борьбы, а «Критика основных положений проекта программы» Л.Д.Троцкого, являющаяся сейчас нелегальной для партии и Интернационала, станет настольной книгой каждого коммунистического борца. Мы поэтому будем пропагандировать неустанно ее идеи в нашей партии и Интернационале в противовес только что принятой программе.

V. Положение внутри Коминтерна 1. Политическая линия основных секций

VI конгресс — это первый конгресс, на котором Исполком не счел нужным дать отчет о своей деятельности за время с последнего конгресса. Вести теперешнюю линию прямиком от решений V конгресса не совсем легко. Простая сводка политической и организационной деятельности ИККИ за истекшие четыре года, сделанная публично перед всем миром, была бы скандалом: это была бы картина сплошных зигзагов направо и организационных отсечений слева, когда вожди ВКП произвольно подбирали руководство ИККИ и отдельных партий и даже самый состав последних (массовые выборы в ВКП и массовые исключения из нее, а также из заграничных секций). Из всех основных партий Коминтерна за этот год исключены почти все члены Политбюро и представители в ИККИ времен V конгресса.

V конгресс обвинял тогдашнюю оппозицию в правом уклоне за указание на наступающую стабилизацию, на выдвигающуюся роль Америки, на временную депрессию в рабочем классе как результат поражений 1923 года. Теперешнее руководство не может повторять этих обвинений, так как оно от отрицания стабилизации пришло к ее воспеванию и пророчеству капиталистической реконструкции, а перед фактом усиления Америки и продолжающегося роста социал-демократии оно стоит, неспособное понять его причин и бессильное его побороть. После короткого периода левоавантюристских жестов 1924 года, ослабивших западноевропейские партии и проложивших путь оппортунизму, нынешнее руководство, наконец, «заметило» стабилизацию и с 1925 года начинает видеть главную опасность в левом уклоне и неприкрыто бьет налево. Какие же итоги можно подводить за эти два года? Сделана ли за эти годы руководством хотя бы одной коммунистической партии хоть одна левая ошибка (за исключением кантонского восстания, объясняемого предыдущим периодом ошибок)? Не только ни одной левой ошибки не сделано, но и просто ни одного левого шага. Повторяем: простая краткая сводка деятельности компартий за эти три года была бы убийственной.

Бухарин поостерегся дать такую сводку в своем докладе и предпочел поставить крест на всей деятельности ИККИ между V и VI конгрессами, ничего о ней не говоря. Суррогат такой сводки мы имеем в виде печатного отчета ИККИ, где ничего нет о деятельности самого ИККИ, но даны очерки об отдельных партиях. Приведем из них несколько выдержек, характеризующих деятельность важнейших секций ИККИ. Начнем с китайской к[оммунистической] п[артии], так как в отношении ее было больше всего опасений, что оппозиция хочет столкнуть ее слишком далеко влево с ее всегда «правильной» позиции, на с. 367 официального отчета читаем:

«Организационному росту и размаху массового движения рабочих и крестьян в очень недостаточной мере соответствовало руководство ККП. В результате неправильного понимания задач единого фронта, руководство кит[айской] компартии допустило сразу же ряд существенных ошибок, которые затормозили боевую подготовку революционных организаций и которые, как показал опыт дальнейшего, были началом цепи оппортунистических ошибок, приведших в конце концов к политическому банкротству верхушки ККП.

...В Шанхае, после победоносного вооруженного восстания, оппортунистическая линия руководства ККП привела к разоружению мужественного, боевого, беззаветно преданного революции шанхайского пролетариата и разгрому его организаций» (с. 368).

Все это до отхода Чан Кайши. Но не лучше шло дело и после этого:

«Повороту Ван Цзинвея на сторону буржуазно-помещичьей реакции,— читаем мы на следующей странице,— в значительной мере способствовало оппортунистическое руководство ККП, в этот период допустившее ряд ошибок, граничивших по своим последствиям с прямым предательством...

Съезд ККП, собравшийся в мае 1927 года, пытался выправить тот оппортунистический уклон в руководстве, который уже тогда грозил партии рядом весьма тяжелых политических последствий... V съезд партии[402], однако, не уделил достаточного внимания вопросам организации массового отпора контрреволюционным поползновениям уханской буржуазии, сосредоточив огонь своих постановлений на Чан Кайши.

Боязнь недовольства реакционных офицеров привела к постановлению ЦК о саморазоружении и добровольном роспуске рабочих пикетов Ухана. В результате этого ликвидаторского акта профсоюзы в несколько дней подверглись полному разгрому.

Объективным предательством был роспуск ЦК семи-восьми-тысячного отряда в Чанша (Хунань)... несмотря на безусловный численный перевес, на обеспеченную победу над реакционерами, несмотря на боевую героическую борьбу низовых коммунистов, руководивших широким движением рабочих и крестьян, ЦК решил отказаться от борьбы с реакционерами, чтобы не подрывать авторитета национального правительства самостоятельными выступлениями масс...

3 июля последний принял решение, фактически лишающее кит [айскую] компартию организационной и идейной самостоятельности и передающее партию в руки Гоминьдана, ставшего уже к тому времени открыто контрреволюционной силой...

Августовская конференция... явилась поворотным пунктом в развитии компартии и ее большевизации... Однако... сама августовская конференция дала некоторые зацепки для повторения старых ошибок...

Ноябрьская конференция подвела окончательные итоги борьбе с оппортунизмом... Однако... в то же время кантонское восстание обнаружило целый ряд недостатков работы партийной организации... и т.д.»

Английская компартия ни на йоту не изменила своей политической линии, сводившейся к лояльной оппозиции после великих стачек 1926 года и последовавших затем массовых исключений коммунистов и сторонников движения меньшинства из профсоюзов и рабочей партии. Линию англ[ийской] к[оммунистической] п[артии] за последние два года можно охарактеризовать одним фактом: еще в январе с. г. в тезисах, принятых ЦК а[нглийской] к[ом]п[артии], выдвигалось положение, что коммунисты должны лояльно критиковать Макдональда, Томаса, Перселя и др[угих], но призывать на выборах голосовать за них. О том, какой прием встретили в Англии и Франции решения IX пленума ИККИ об изменении избирательной тактики, как проводилась эта тактика на французских выборах и какие шансы у нее есть для проведения в Англии, рассказал Мануильский в своем докладе на пленуме ЦК ВКП. Во Франции пришлось перед самими выборами срочно смещать секретарей окружных комитетов партии. «Картина получилась,— говорил Мануильский,— как у нас на хлебозаготовках». Но и при всех принятых мерах ряд местных организаций не провел новой выборной тактики. Таких же или еще больших затруднений надо ожидать, как говорили Мануильский и Пятницкий[403], в Англии ко времени избирательной кампании.

О причинах организационной слабости и упадка числа членов французской компартии последняя организационная конференция партии между прочим признала:

«Помимо ошибок, совершенных партией в области политической, слабая организационная работа снизу до верху является одной из основных причин наших неудач... Партия не предпринимает параллельно и наряду с нашей политической работой необходимых для укрепления нашего влияния организационных мер... Среди причин утраты влияния заводскими ячейками мы уделяли очень много места репрессиям и экономическому кризису; но как они ни важны, оба эти обстоятельства не могут объяснить полностью неудачу работ; истинные причины мы должны искать в оппортунистических ошибках и в дефектах внутренней партработы».

О немецкой компартии Лозовский рассказывал на конгрессе следующее:

«Ряд активных работников профсоюзов, редактор южногерманской рабочей газеты, полит [ический] секретарь тюрингенского областного комитета к[оммунистической] п[артии] Г[ермании] при обсуждении резолюций конгресса заявили протест против того, что в этих резолюциях амстердамцы обзываются орудием капитализма, агентурой в рабочем классе. Задачи профсоюзов — регулировать эксплуатацию,— заявил один из этих «коммунистов».»

Наконец, отметим, что даже в нелегальной партии фашистской Италии руководство после устранения бордигианского руководства выдвинуло лозунг республиканского учредительного собрания на базе рабоче-крестьянских комитетов, что представляет собою гоминдановщину итальянской марки[404].

Точно так же нелегальная компартия Польши демонстрировала в 1926 году за Пилсудского, когда он совершил свой фашистский переворот.

Революционное руководство самого ИККИ характеризуется фактом, сообщенным Ломинадзе на пленуме ЦК ВКП. Когда в Индонезии назревало восстание, в Москву приехали делегаты Индонезийской компартии за директивами и для координации действий. Девять месяцев протолкались они здесь по всяким комиссиям и отделам. А за это время восстание вспыхнуло и было раздавлено...

2. Новая фракционная борьба в Коминтерне

Так обстоит дело с политической линией. Но, может быть, прекратилась фракционная борьба? Как известно, большинство исключений оппозиции из к[оммунистической] п[артии] было проведено по обвинению во фракционной борьбе[405].

Исключение ленинской оппозиции из коммунистической] п[артии] объявлялось единственным средством покончить фракционную борьбу. Но без малейшего преувеличения можно сказать, что никогда еще не было такого глубокого фракционного раскола и фракционной борьбы в партиях К[ом]и[нтерна], какой открыто обнаружился на VI конгрессе. Ни на одном конгрессе еще не было, чтобы виднейшие вожди Политбюро и ЦК основных партий резко выступали на конгрессе друг против друга и требовали бы взаимных оргвыводов, а также, чтобы делегации на конгрессе выступали бы двумя половинками. Эверт, ведущий за собой меньшую половину Политбюро к[оммунистической] п[артии] Г[ермании], выступал с резкой речью против Тельмана. Последний не оставался в долгу и недвусмысленно требовал «вывести» Эверта из руководства. Рено Жан от французской делегации борется во Франции против новой избирательной тактики и в программной комиссии конгресса заявлял, что находит недостаточными уступки, сделанные крестьянству в программе. Польская и американская делегации вообще не выступали как единое целое. Все заявления делались отдельно от большинства и от меньшинства делегаций. Таково же положение в ЦК обеих партий. В польской компартии ЦК перед самым конгрессом большинством одного голоса принял постановление распустить находящихся в оппозиции ЦК КСМ и комитет варшавской организации; последние заявили о своем неподчинении. На указания некоторых англичан о необходимости покончить с фракционной борьбой в американской компартии американцы ответили ироническим советом покончить сначала с фракционной борьбой в Англии. И действительно, исключительно резкое выступление Мерфи в прениях по колониальному вопросу против большинства своей собственной делегации, с обвинением в меньшевизме, подпевании Макдональду и пр., несомненно, отражает глубокие фракционные течения внутри а[нглийской] к[ом]п[артии], еще скрываемые от взоров непосвященных.

Особенностью этой фракционной борьбы между правыми и левоцентристами является полная неопределенность, неясность и спутанность принципиальных расхождений как результат аппаратной механики, с одной стороны, отсечения левого крыла — с другой. У американцев и поляков, где идейные расхождения выступают яснее и резче всего,— разногласия сводятся к вопросу о взаимоотношении между внутренними и внешними противоречиями капитализма. Фостер и Биттельман[406] обвиняют большинство ЦК американской] компартии во главе с Пеппером и Левстоном в том, что за внешней мощью и империалистской экспансией американского империализма оно не видит его внутренних противоречий, пассивно относится к задаче организации в новые профсоюзы неорганизованных рабочих, вовлечению негров в революционное движение и т. п. Польская оппозиция во главе с Ленским, Рикком[407] и др[угими] обвиняет вождей большинства — Бранда, Костржеву Барского в том, что они объясняют польский империализм не внутренними экономическими причинами, а общей враждой польской буржуазии к Советскому Союзу и связью польской буржуазии с империализмом; что они, далее, прикрашивают внутреннее положение польского капитализма и недостаточно энергично готовят партию к руководству массовой борьбой.

По сути дела, все эти обвинения могли бы быть переадресованы Бухарину — этому певцу наступающего периода госкапитализма, капиталистической реконструкции и «невероятности революционной борьбы масс» в ближайшее время. Поэтому нет ничего более смешного, как лицемерная болтовня Бухарина о необходимости борьбы направо. Вообще на этом конгрессе происходил любопытный маскарад: все заведомо правые — вроде Бухарина, Пеппера, Эверта, Костржевой и др[угих] заявляли... о необходимости борьбы направо...

Была принята поправка русской делегации к тезисам Бухарина о том, что необходима борьба не только с правыми, но и с примиренческо настроенными в отношении правых. Но конкретные решения были приняты? Снова, как в 1924 г. заявлено, что отныне единый фронт будет применяться только снизу. Эта формула V конгресса нисколько не помешала К[оммунистическому] И[нтернационалу] применять тактику блока с Переедем, блока, который сохранялся до тех пор пока Хенсовет считал это для себя удобным и выгодным. Новое повторение Бухариным этой формулы при той общей установке, которая дана конгрессу Бухариным, имеет еще меньше веса и значения, чем такие же заверения Зиновьева и Бухарина в 1924 г.

Внутрипартийные вопросы все решены в пользу правых.

О немецких правых, которые составляют меньшинство в ЦК КПГ, Бухарин заявил от имени русской делегации, что она против вытеснения их из руководства. Об Америке и Польше, где, наоборот, левоцентристы имеют меньшинство в ЦК, был постановлено, что меньшинство должно безоговорочно подчиняться большинству. Эта организационная линия вполне соответствует той политической линии, которая нашла себе выражение во всех решениях и программе, принятой конгрессом. Вообще ждать от руководства К[оммунистическим] И[нтернационалом], в котором такую большую роль играет автор «обогащайтесь», «врастания кулака в социализм», теории китайского феодализма и всей гоминдановщины[408] — борьбы направо это все равно, что ждать борьбы с правым уклоном от Шмераля в Чехословакии, от Рено Жана во Франции, от Пеппера в Англии[409]. Бухарин есть только международное увенчание всей этой заведомо оппортунистической ультраи махрово правой компартии, определяющей за последние годы политику тех или других секций К[оммунистического] И[нтернационала].

3. ВКП и иностранные секции Коминтерна

При такой политической и организационной линии конгресса нет ничего удивительного, что конгресс одобрил все гнусности руководства ВКП по отношению оппозиции и от себя повторил все обвинения, когда-либо высказывавшиеся по отношению международной оппозиции. Надежды всех отошедших от оппозиции на провозглашение конгрессом генеральной амнистии не оправдались. Даже группе Сюзанны Жиро, связанной с Сафаровым, расколовшей еще зимой французскую оппозицию и подавшей полукапитулянтское заявление — отказано в обратном приеме в ФКП[410].

Впервые на этом конгрессе доклад о политике ВКП был поручен не ответственным руководителям партии, а второстепенным чиновникам — Варге, Мануильскому имеющим столько же влияния на политику партии, сколько любой из делегатов конгресса. Рыков и Сталин как раз во время конгресса уехали в отпуск: эти строители социализма в одной стране не желают себя компрометировать перед мировым капитализмом активным участием в работах Интернационала и вынесением своих разногласий на конгрессе. Последними[411] не были розданы на руки материалы оппозиции. Собравшиеся на конгрессе чиновники не посмели потребовать себе этих материалов. Закулисные заправилы конгресса не допустили устройства прений. Вместо этого было проведено что-то вроде «приведения к присяге» делегатов по группам. От имени этих групп и были зачитаны декларации, крайне безграмотные, бессмысленно формулировавшие по пунктам всю неоднократно высказанную по адресу оппозиции базарную ругань.

Любопытно отметить, что в частных беседах многие видные делегаты (в том числе такие, как итальянец Эрколи и француз Торез) высказывали совсем другие взгляды. Они жаловались на то, что им была в свое время подсунута для единогласного принятия злосчастная теория построения социализма в одной стране, что от них скрывают теперешние разногласия в ЦК ВКП, хотя все о них знают на конгрессе окольным путем, что бухаринский доклад не наметил никакой перспективы для компартий, что руководство последних беспрерывно дергают сверху противоречивыми директивами и т. д. Чем же объясняется такая двойная бухгалтерия: недовольство в частных разговорах и раболепно-единогласное принятие делегатами конгресса всего, что им подсовывается для подписи русским руководством?

Во-первых, тем, что связанное со стабилизацией общее усиление оппортунизма в рабочем движении выдвинуло к руководству в партиях К[оммунистического] И[нтернационала] полусоциал-демократических, оппортунистических чиновников; во-вторых, катастрофически уменьшившимся за последние годы относительным удельным, а следовательно, и моральным весом нерусских секций К[оммунистического] И[нтернационала]. Представление об этом дают следующие цифры, которые имеются в цитированном обзоре деятельности ИККИ (с. 35) и характеризуют состояние К[оммунистического] И[нтернационала] за последние годы:

«К V конгрессу К[оммунистического] И[нтернационала] по неполным сведениям во всех секциях К[оммунистического] И[нтернационала], включая ВКП, но без комсомола, насчитывалось 1.222.625 членов, из них в ВКП 446.089, в остальных секциях около 800 тысяч, или двух третей. К VI конгрессу те же данные таковы: всех членов 1 707 769 членов, из них в ВКП 1 210 951, в остальных секциях 500 тысяч, или меньше одной трети.»

Нужно еще принять во внимание, что цифры 1924 г. преуменьшены, а цифры 1928 года преувеличены: в отчете V конгресса К[оммунистического] И[нтернационала] указывались большие цифры для того времени. С другой стороны, например, для Чехословакии на 35 стр., откуда мы заимствуем наши данные, дается цифра на 1 января 1928 года в 130 тысяч, а на стр. 137 в Обзоре деятельности чехословацкой компартии указывается уже цифра в 138 тысяч членов, еще ниже на той же странице указывается, что по проводившейся в конце 1927 года партийной переписи было переписано 93.691 чл[енов]., собственно эту цифру и можно считать достоверной.

Из общего числа членов КИМа[412] вне СССР проживает меньше одной двадцатой части. При этих условиях не удивительно, что в громадной степени выросла чисто материальная зависимость иностранных секций от ВКП. Материальная помощь ВКП иностранным секциям имела место и раньше. Но при том идейном влиянии, которое имело ленинское руководство ВКП на Коминтерн, материальная помощь не была орудием давления и бюрократизации иностранных секций.

Нынешнее руководство ВКП в широкой мере пользуется материальной зависимостью иностранных секций для проведения таким путем своего влияния в иностранные секции. Подбор послушных чиновников, «дежурных вождей», всплывших на поверхность в период стабилизации, на руководящие посты никогда еще не проводился так цинично, как в последние годы. Маленькое представление дает об этом состав самого конгресса. По докладу мандатной комиссии, из 468 делегатов, заполнивших анкеты (всего присутствовало 515278 человек), или большинство конгресса, не принимали участия ни на одном предыдущем конгрессе, из остальных только 20 человек присутствовали больше чем на двух предыдущих конгрессах; 73 делегата не являются членами профессиональных союзов (из слов докладчика — Пятницкого — явствует, что это не исключенные из союзов).

После VI конгресса бюрократизация К[оммунистического] И[нтернационала] еще больше усилится благодаря принятым изменениям устава К[оммунистического] И[нтернационала]. Никаких обязательных сроков для созыва конгрессов не устанавливается. Расширенные пленумы исполкомов (созывавшиеся вплоть до прошлого года — т. е. до 8 пленума) больше созываться не будут. Обыкновенные пленумы только раз в полгода. Все функции ИККИ передаются его Президиуму, который приобретает права составления всех органов К[оммунистического] И[нтернационала]: Политсекретариата (вместо оргбюро), редакции журнала К[оммунистического] И[нтернационала] и других изданий. Для руководства деятельностью отдельных групп стран создаются назначенные президиумом постоянные бюро, а также вводится институт инструкторов с особыми правами и т.д. Все эти меры имеют целью сделать руководство К[оммунистического] И[нтернационала] независимым от партийных масс.

VI. Госкапитализм, опасность войны, революционные перспективы и задачи

Ныне происходящие в Европе процессы правильнее было бы назвать не реконструкцией и даже не более обычно употребительным термином «рационализация», а «американизацией» европейского хозяйства. Происходит прямая пересадка американских методов производства и экономической организации путем прямых заимствований (организованные поездки промышленников и профессионалистов в Америку и т. п.) и приспособление к условиям, диктуемым мировому рынку американским капиталом.

Если бы дело действительно обстояло так, как утверждает Бухарин, если бы для капитализма начинался сейчас период новой качественной реконструкции его технической базы и структуры, то должен был бы в первую очередь удлиняться конъюнктурный цикл и, действительно, мало вероятна была бы в ближайшие годы революционная массовая борьба. А между тем на наших глазах, в отдельных капиталистических странах конъюнктурная кривая стала ползти вниз. В Америке медленно, но верно назревает кризис. В Германии наступает репрессия. Это не замедлит сказаться в других странах (Франция, Италия), где конъюнктура вообще была невысокой за эти годы.

Признаки полевения масс являются политическим выражением этого процесса и симптомами приближающегося конца ныне переживаемой конъюнктурной фазы, начало которой относится к лету 1926 года. Бухаринская теория закрывает глаза К[оммунистическому] И[нтернационалу] на эту приближающуюся перспективу близкого снижения высокой конъюнктуры и очередной вспышки массового движения пролетариата в той или другой европейской стране (Польше, в первую очередь). Полевение масс может, разумеется, происходить и на почве промышленного подъема, но принять революционные формы оно может только при снижении конъюнктуры и ее срыве.

Развитие государственно-капиталистических форм обозначает прежде всего подчинение капиталистического хозяйства государству. Но во всю послевоенную пору происходит обратный процесс: схватывание частнокапиталистическими монополиями ряда областей хозяйства, которые были во время войны, а то еще и раньше (железные дороги) в руках государства. Какими же фактами обосновывает Бухарин мнимое развитие в наше время государственно-капиталистических форм?

«Укажу здесь на некоторые примеры: каждому, например, известен такой факт, как существование гигантских трестов, вроде Акционерного об-ва красильной промышленности в Германии[413] ... колоссальный трест химической промышленности в Англии[414]... «Стандартойль» в Соединенных] Штатах.»

Но то, что Бухарин усиленно напирает за последние месяцы, это — на якобы происходящее, коренное изменение хозяйственной формы капитализма: из частнособственнического он якобы становится государственно-капиталистическим, «коллективно-капиталистическим», организованным внутри отдельных стран в национальные государственно-капиталистические тресты, как он это обосновывал еще на своих старых работах времен войны и революции и стал это теперь усиленно возрождать. Именно эта идея развития на Западе «государственно-капиталистических форм» становится центральным пунктом, основным лозунгом той новой идеологии, которую создает в настоящее время Бухарин в дополнение и на смену подмоченной теории построения социализма в одной стране. О госкапитализме как новой форме хозяйства, якобы теперь вырабатываемой капитализмом, Бухарин говорит в каждой своей речи и документе со времени XV партсъезда. Эта идея впервые закреплена в программе и ряде документов, принятых VI конгрессом Коминтерна. Она заслуживает поэтому специального внимания.

Нужно совершенно издеваться над своими слушателями, чтобы в качестве доказательства наличия государственно-капиталистических форм приводить частнокапиталистические монополии. Чувствуя это, Бухарин постоянно пользуется выражением «сращение хозяйственных организаций империалистической буржуазии с ее государственными органами», умалчивая о важнейшем вопросе, в какой форме происходит это сращение, в форме ли подчинения государства хозяйственным организациям буржуазии или наоборот, последних — государству. Мало того, он позволяет себе такое шулерство:

«Не так важно,— говорит он,— в какой именно оболочке развивается этот процесс — в той ли форме, что само государство владеет промышленными предприятиями и усиливает свое вмешательство в хозяйственную жизнь, или в той форме, что так называемые капиталистические хозяйственные организации, как выражаются либералы, «завоевывают государство снизу»... Итак, вопрос о форме этого процесса носит второстепенный характер.»

Бухарин выдвинул положение о развитии новых форм империалистического хозяйства, государственно-капиталистических, на место частнокапиталистических. Когда же от него требуют доказательств, он заявляет: «вопрос о форме этого процесса носит второстепенный характер». Трудно себе представить большую теоретическую и политическую безответственность и недобросовестность[415].

Каков же смысл бухаринской госкапиталистической «философии»? Она сводится к утверждению, что в эпоху империализма капиталистическое хозяйство организуется все больше в национальных рамках для борьбы за монополию на мировом рынке. Таким образом, противоречия внутри отдельных стран в форме конкуренции, анархии производства и проч. с развитием этого процесса все больше исчезают, противоречия сохраняются только на мировой арене в междугосударственных отношениях. Отсюда вытекает и бухаринская постановка вопроса об опасности войны и вопроса о взаимоотношениях между внутренними и внешними противоречиями и его бессилием объяснить причины усиления социал-демократии.

В последнем вопросе он систематически игнорирует результаты ошибок коммунистического руководства, не умевшего использовать различных изломов политической кривой, происходивших на основе противоречий внутри отдельных стран (Англия, Австрия, Польша). Характерно, что борьба между правой и центристской группами в ряде партий (Польша, Америка) происходит как раз по вопросу об оценке соотношений между внешними и внутренними противоречиями. Правые группы (Барский — Костржева — Бранд в Польше, Пеппер в Америке) охотно распространяются насчет внешних политических противоречий империалистических тенденций правительства своей страны и т.п., но систематически замалчивают вопросы внутренних противоречий и пути их использования для революции. Центристы (Ленский в Польше, Фостер-Бительман в Америке) критикуют руководство именно под этим углом зрения. Для этих правых групп Бухарин и создал теперь обоснование их оппортунистических тенденций.

Такова же по своему смыслу и бухаринская постановка вопроса об опасности войны. Существование последней несомненно. Вопрос об этой опасности был поставлен оппозицией со всей решительностью еще в прошлом году. Эта опасность усугубилась и надвинулась, благодаря последовательному ослаблению революционных сил и коммунистических партий внутри ряда стран, из-за того что коммунистическое руководство не умело использовать внутренних противоречий. Как можно бороться коммунистическим партиям против опасности войны до возникновения последней? Ничем иным как сплочением пролетарских сил для подготовки революционной борьбы за власть в своей стране. За исключением работы в армии, которая не менее важна и в мирное время, чем работа среди рабочих и революционного крестьянства, нет никаких других специфических методов борьбы с войной до ее возникновения, кроме подготовки революции, повседневной борьбы и увязывания этой борьбы с борьбой за пролетарскую диктатуру в условиях, создаваемых мировой обстановкой и классовыми отношениями внутри каждой данной страны. В ответ на указание критиковавших его «левых» делегатов, что из всей оценки Бухарина вытекает необходимость дожидаться войны, с тем чтобы только в созданной ею обстановке бороться за революцию, Бухарин отвечает:

«На мой взгляд, если пытаются перенести центр тяжести с этого вопроса об опасности войны на внутренние противоречия или на что-либо другое, то это будет означать непонимание всей серьезности положения... но можно ли утверждать, что в наше время непосредственная революционная ситуация, даже в таких странах, как Германия и Чехословакия, может возникнуть только в связи с войной? Такое утверждение означало бы, что мы должны «ждать» возникновения войны или учитывать в своей работе только одну эту перспективу... Но степень вероятности революции — поскольку мы говорим вообще, в том и в другом случае неодинакова...

Центральной проблеме военной опасности подчинены все прочие проблемы; это относится и к проблеме внутренней политики и к внутренним противоречиям.

В чем же заключается разница между нашей повседневной работой и повседневной работой социал-демократии?.. В том, что коммунисты должны увязывать злободневные вопросы — и это для каждого коммуниста обязательно — с проблемами так называемой «большой политики»... В нашей повседневной работе мы должны указывать на опасность войны, в связи с каждым мало-мальски важным злободневным вопросом... Разумеется, может случиться, что непосредственная борьба за диктатуру пролетариата выдвинется на первый план и без войны. Но и здесь нужно отметить, что грядущая война уже отбрасывает из будущего свою зловещую тень... и т. д и т. п.»

Бухарин прибег к этому высокопарному стилю всех пацифистов «о зловещей тени», чтобы спрятать концы в воду.

Выплясывая канкан вокруг вопроса о «возможности», в виде исключения, борьбы за пролетарскую диктатуру еще до войны, и изложивши несколько «с одной стороны, с другой стороны», Бухарин приходит к выводу, что революция до войны все же маловероятна и установка ее на ближайшие годы должна заключаться только в агитации против военной опасности.

По существу это есть ликвидация на ближайшие годы революционных перспектив и революционных задач компартий[416]. Это есть замена принципов коммунистической политики лево-социал-демократическими. Но левые социал-демократы как раз и усматривают главную задачу Интернационала (Второго) в борьбе против военной опасности... Это значит, что Интернационал... должен играть роль пацифистского орудия. Его основная роль как орудия мировой революции отступает при этом неизбежно на задний план. И это — повторяем — не вследствие чьих-либо сознательных намерений... а вследствие внутренней логики новой теоретической установки, что в тысячу раз опаснее самых худших субъективных намерений.

Эти слова тов. Троцкого, сказанные по поводу выводов, логически следующих из теории социализма в одной стране, прямо содержатся в новейшей теоретической установке, данной Бухариным Коминтерну на VI конгрессе, установке, центральной идеей которой является госкапитализм, затушевывание внутренних противоречий, подмена революционной задачи борьбы за пролетарскую диктатуру — пацифистской задачей борьбы против военной опасности[417].

* * *

Конгресс закончился стопроцентным единогласием. На последнем заседании перед напыщенной и тоскливой агиткой Бухарина были приняты погромные резолюции об апелляции группы Троцкого и группы Маслова—Рут Фишер. Несколько менее погромны были резолюции о Сюзанне Жиро и Вайнкопе[418]. Авансом, в счет будущих бюджетных и внебюджетных поступлений, конгресс санкционировал все действия советских властей по отношению к оппозиции. На кустанайских избиениях[419] сейчас, таким образом, лежит печать конгресса Коминтерна. Нужно полагать, что избиения ссыльных, заключения их в тюрьму за опоздание на регистрацию и прочие сметные и сверхсметные гнусности сейчас будут воспроизводиться в расширенном масштабе. Вообще на оппозиции пока что обе фракции — и рыковская и сталинская — уступают друг другу.

Каковы же итоги конгресса? Считают его левоцентристским. Конгресс усилил т[ак] н[азываемых] левых — в Германии группа Тельмана оформилась, укрепилась — Эверт дискредитирован, провален на выборах в ИККИ, во Франции дискредитирован Доррис, особенно Кашен — руководство целиком передано Семару—Торезу. В Чехословакии настоящая революция — Шмераль отказался от шмерализма, прошлого, настоящего и будущего, руководство должно быть передано левым. Во всех трех партиях руководство будет ориентироваться на Сталина. В китайской партии тоже, по-видимому, получили «левые» — в ИККИ избран Страхов (Цю Цюбо), а Джан Готао[420] кандидатом. В американской партии победил — и крепко — Ловстон, Фостер потерял и то, что имел — сталинцы утешаются тем, что 1) группа Форвертера такая же левая, как и Ловстона и 2) провалили Пеппера в ИККИ (хотя американская] партия его поддерживала). В польской партии усилилась группа Барского. В итальянской Эрколи по-прежнему руководит ЦК, он ориентируется на Бухарина. «Победу» «левых» видят также в том, что провалили Петровского (Беннета) в Исполком, что дискредитирован (вернее: дискредитировал себя своим докладом) Куусинен. Коларов и Димитров[421], по-видимому, ориентируются на Бухарина. Из русских введены в Исполком Молотов и Рыков (кто-то из англичан запросил, удобно ли вводить председателя СНК в ИККИ, Молотов ответил, что такой большой уступки мы империализму делать не можем).

Внутренние дела не веселы. Перспективы такие: либо бунт в деревне, либо голод в городах, либо ввоз хлеба. Но ввозить не на что. Уже сейчас в некоторых районах начинается голод или что-то похожее на голод, чтобы не употреблять этого страшного слова. Очень скверно положение в Смоленской, Рязанской губ[ерниях], Белоруссии, в районе Одещины и Херсонщины голодный район охватил территорию с населением в 800 тыс. человек. Правые снова поднимают голову — линия оппозиции сейчас опровергнута жизнью, сейчас видно, что Троцкий со своей линией очень быстро привел бы страну к гибели. Дело не в кулаке — кулак большой роли в с[ельско]-хозяйственном] производстве не играет, суть в том, что в деревне вообще у мужика нет хлеба.

Перспективы с хлебозаготовками скверные — за август собрали не более 60% плана, на сентябрь — плохие виды (об этом говорят,— заявил Микоян на ПБ). Хлеба ввезли уже 34 млн. пудов, и до нового урожая кормить страну можно только ввозным хлебом. А новый урожай в этом году поступит позже — и из-за географии урожая (Украина сейчас потребляющий район), и из-за ряда других причин. Хлеба нового урожая хватит, по мнению одного из членов коллегии Наркомторга, только до мая.

Как будет с хлебозаготовками, с деревенской политикой вообще — об этом узнается на октябрьском пленуме[422]. Помимо этого вопроса, на октябрьском пленуме стоят в повестке дня вопросы о контрольных цифрах, о переводе на 7 час[овой] рабочий день, об итогах вовлечения рабочих в партию.

Линия пока что есть только у правых — они все больше договаривают ближайшие выгоды из своих предложений — перераспределить средства между промышленностью и сельским хозяйством и внутри самой промышленности, между текстилем и металлом. Сталинская публика мечется, хозяина самого нет, но на какую-нибудь линию придется решиться, иначе он может потерять тех правых, которые его генсекство предпочитают генсекству Томского. Пока же есть Виттова пляска[423], но нет линии. Лучше всего наблюдать эту пляску в «Правде». Крумин пишет передовицу о развертывании промышленности, где утверждает, что самокритика понижает производительность труда, а пленум выносит прямо противоположную резолюцию, Рывкин[424] в передовице «Правды» от 31 августа высказывается против этого положения, а передовица «Листка РКИ» от 1 сентября категорически отвергает «поклеп на самокритику», будто она — самокритика — способствует снижению выработки рабочего. В «Правде» от 25 августа передовица «К пленуму ЦКК ВКП», писанная Ярославским, ставит вопрос — не перегнули ли, а в этом же номере передовица «Листка РКИ», писанная Орджоникидзе (перед его отъездом) говорит, что мы ребра переломаем тем, кто говорит, что перегнули. Новая редакция «Правды» — Крумин и Савельев — люди, не имеющие своей политической линии, люди последнего секретарского распоряжения — а распоряжений сейчас в секретариате не имеется. Вот и получается «неровность». Такая же «неровность» и в «Комсомольской правде» — открыли огонь по ВЦСПС, нет самокритики, плохая культработа, установка на квалифицированного рабочего, сейчас их тянут назад, Молотов звонит, просит не слишком обижать ВЦСПС[425].  








Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх