Б. Лившиц[330]. Ленин о диктатуре пролетариата и крестьянства. 20 сентября

(к дискуссии о китайской революции)

Дискуссия между Л.Д.[Троцким] и тов. Преображенским по вопросу о характере следующего этапа китайской революции[331] привлекла мое внимание к вопросу о действительных взглядах Ленина на взаимоотношение между лозунгом ре[волюционно]-дем[ократической] диктатуры пролетариата и крестьянства и лозунгом диктатуры пролетариата.

Анализ этих взглядов Ленина привел меня прежде всего к тому бесспорному для меня выводу, что взгляды Ленина на возможность рев[олюционно]-дем[ократической] диктатуры пролетариата и крестьянства за период 1905 г.— 1917 г. претерпели определенную эволюцию в соответствии с эволюцией в классовых взаимоотношениях, происшедших в России за это время.

В самом деле. Возьмем для сравнения следующие три даты: 1905, 1915 и 1917 гг.

Как мотивирует Ленин свой лозунг рев[олюционно]-дем[ократической] диктатуры пролетариата и крестьянства в 1905 г.? В полемике против Парвуса (в ст[атье] «Соц[иал]-дем[ократия] и Вр[еменное] рев[олюционное] пр[авительст]во»), в качестве доказательства, что рев[олюционное] вр [сменное] пр[авительст]во не может быть «целостным правительством с соц[иал]-дем[ократическим] большинством», он выдвигает следующие три положения: 1) «русский пролетариат составляет сейчас меньшинство населения России»; 2) «не может быть и речи о соц[иал]-демократическом сознании тех гигантских масс», которые революция, «чтобы стать великой», «должна поднять к активной жизни, к героическим усилиям», к «основательному историческому творчеству», «поднять из страшной темноты, из невиданной заброшенности, из невероятной одичалости и беспросветной тупости» и 3) эти массы «не могут теперь же, не проделав ряда революционных испытаний, стать социал-демократами не только в силу темноты (революция просвещает, повторяем, со сказочной быстротой), а потому, что их классовое положение не есть пролетарское, потому что объективная логика исторического развития ставит перед нами в настоящую минуту задачи совсем не социалистического, а демократического переворота» (т. VII, изд. III, с. 194—195).

Совершенно очевидно, что последний аргумент является основным: характер революционной власти, по Ленину, определяется тем, какие задачи ставит перед этой властью «объективная логика исторического развития».

Необходимость рев[олюционно]-дем[ократической] диктатуры пролетариата и крестьянства вытекала, по Ленину, из того, что если русское самодержавие «будет не только поколеблено, а действительно свергнуто, тогда, очевидно, потребуется гигантское напряжение революционной энергии всех передовых классов, чтобы отстоять это завоевание. А это «отстоять» есть не что иное, как революционная диктатура пролетариата и крестьянства» (ст. «Рев[олюционно]-демокр[атическая] диктатура пролетариата и крестьянства», т. VII, с. 199).

Обратимся к взглядам Ленина по этому вопросу в 1915 году.

«Социальным содержанием ближайшей революции в России,— читаем мы у Ленина в ст[атье] «Несколько тезисов» (т. XIII, изд. I, с. 208—209), — может быть только рев[олюционно]-демокр[ократическая] диктатура пролетариата и крестьянства. Революция не может победить в России, не свергнув монархию и крепостников-помещиков. А свергнуть их нельзя без поддержки пролетариата крестьянством. Шаг вперед расслоения деревни на «хуторян-помещиков» и на сельских пролетариев не уничтожил гнета Марковых[332] и Ко над деревней» (тезис 5).

«Задача пролетариата в России — довести до конца бурж[уазно]-дем[ократическую] революцию в России, дабы разжечь социалистическую революцию в Европе. Эта вторая задача теперь чрезвычайно приблизилась к первой, но она остается все же особой и второй задачей, ибо речь идет о разных классах, сотрудничающих с пролетариатом России: для первой задачи сотрудник — мелкобуржуазное] крестьянство России, для второй — пролетариат др[угих] стран (тезис 6). «Участие соц[нал]-демократов во Временном революционном правительстве вместе с демократической] мелкой буржуазией мы считаем по-прежнему допустимым, но только не с революционерами-шовинистами» (тезис 7, курсив мой). «На вопрос, возможна ли руководящая роль пролетариата в буржуазной русской революции, мы отвечаем: да, возможна, если (N. В.: обратите внимание на это «если», подчеркнутое Лениным) мелкая буржуазия в решающие моменты качнется влево, а ее толкает влево не только наша пропаганда, но и ряд объективных факторов, экономических, финансовых (тяжести войны), военных, политических и пр.» (тезис 10, курсив Ленина).

Остановимся пока на этих двух датах. Я утверждаю, что поставить знак равенства между взглядами Ленина по этому вопросу в 1905 и 1915 гг. нельзя. Я не остановился перед такими длинными выписками именно потому, что я считаю, что в 1915г. Ленин не был так твердо уверен в возможности реализации на практике револ[юционно]-демокр[атической] диктатуры пролетариата и крестьянства, как в 1905 г. Основанием для такого заключения дает мне именно условная форма, в которой Ленин отвечает на вопрос о возможности «руководящей роли пролетариата в буржуазной русской революции» (см. приведенный тезис 10).

Для того чтобы это осуществилось, необходимо, по Ленину, чтобы «мелкая буржуазия в решающие моменты качнулась влево». Но ведь, когда говорят о том, что объективные и субъективные факторы толкают мелкую буржуазию к тому, чтобы она «качнулась» влево, то совершенно очевидно, что в данный момент она не находится на левом фланге: она еще должна будет в решающие моменты качнуться влево. В 1905 г. в работах Ленина мы не находим этой условности, этой неуверенности в возможности руководящей роли пролетариата в русской буржуазной революции. Тогда он был уверен, что в ходе революции классовые интересы мелкой буржуазии неизбежно будут толкать ее на блок с пролетариатом, ибо «объективное положение 1905 года было таково: пролетариат и крестьянство являлись единственным революционным элементом, а кадеты стояли за монархию» (см. т. XX, изд. III, с. 180). Чем же объясняется эта новая постановка вопроса в 1915 году? Ответ на этот вопрос мы находим в этой же статье 1915 г. в тезисе 8: «основа революционного шовинизма — классовое положение мелкой буржуазии. Она всегда колеблется между буржуазией и пролетариатом. Теперь она колеблется между шовинизмом (который мешает ей быть последовательно революционной даже в смысле демократической революции) и пролетарским интернационализмом. Политические выразители этой мелкой буржуазии в России в данный момент — трудовики, социал-революционеры, «Наша заря»[333], фракция Чхеидзе, орг[анизационный][334] ком[итет], г. Плеханов и тому подобное» (т. XIII, с. 208—209).

Итак, именно отношение к империализму изменило классовые симпатии мелкой буржуазии. Это я считаю основным для правильного понимания взглядов Ленина по этому вопросу не только перед революцией, но (как мы увидим ниже) и после Февральской революции.

Углубившаяся со времени 1905 г. дифференциация русской деревни сама по себе не изменила бы еще социального базиса революции, ибо она «не уничтожила гнета Марковых и Ко над деревней» (там же, тезис 5), а поставленные на карту империалистические интересы русской буржуазии могли это сделать, привлекши мелкую буржуазию на сторону буржуазии, заразив ее шовинизмом, «который мешает ей быть последовательно революционной даже в смысле демократической революции».

Вот почему вполне допустимый и даже желательный в 1905 году блок с трудовиками и эсерами оказывается абсолютно неприемлемым для Ленина в 1915 г., когда эти партии стали шовинистическими: как мы видели выше, Ленин считал допустимым участие социал-демократов во Врем[енном] рев[олюционном] правительстве вместе с демократической мелкой буржуазией, но только не с революционерами-шовинистами.

Но если с этими «революционерами-шовинистами» участие во Временном рев[олюционном] правительстве недопустимо, а, с другой стороны, именно они-то, по мнению Ленина, и являются политическими выразителями этой мелкой буржуазии, то какую же «демократическую мелкую буржуазию» имел в виду Ленин в 1915 г. как возможного соучастника пролетариата в правительстве диктатуры пролетариата и крестьянства? Прямого ответа на этот вопрос в этой статье мы у Ленина не находим. Однако никаких сомнений не может возникнуть относительно действительного ответа Ленина на этот вопрос.

«Если мелкая буржуазия в решающие моменты качнется влево» (а только в этом случае, как мы видели, «возможна руководящая роль пролетариата в буржуазной русской революции»), то она одновременно откачнется от буржуазного шовинизма к пролетарскому интернационализму.

Но что означает конкретно такого рода отход от шовинизма? Может ли это означать в пределах буржуазно-демократической революции, что эти мелкобуржуазные крестьянские массы пойдут за социал-демократической (т. е. коммунистической партией[335]). Мы видели выше, что ленинская концепция определенно исключает такую возможность. В упомянутой выше полемике с Парвусом Ленин прямо пишет: «стать громадным, подавляющим большинством он (пролетариат) может лишь при соединении с массой полупролетариев, полухозяйчиков, т. е. с массой мелкобуржуазной] городской и сельской бедноты. И такой состав социального базиса возможной и желательной революционно-демократической диктатуры отразится, конечно на составе револ. правительства, сделает неизбежным участие в нем или даже преобладание в нем самых разношерстных представителей революционной демократии» (т. VII, с. 194). Это отождествление мелкой буржуазии с ее политическими представителями мы встречаем у Ленина постоянно. Так например, в 1917 г. он, полемизируя с правыми элементами в партии, с теми, кто утверждает, что «она, эта мелкая буржуазия, это крестьянство должно отделиться от буржуазии еще в пределах буржуазно-демократической революции», в «Письмах о тактике»[336] писал: «Он (т.е. этот марксист) по случаю «возможности» приятного и сладкого будущего, когда крестьянство не будет хвостом буржуазии, эсеры, Чхеидзе, Церетели, Стеклов не будут продуктом буржуазного правительства,— он по случаю «возможности» приятного будущего забыл бы о неприятном настоящем, когда крестьянство еще не выходит из роли придатка буржуазного правительства, «оппозиции его величества» Львова» (т. XX, III изд., с. ЮЗ)[337].

Привлечение на сторону пролетариата мелкой буржуазии в 1905 году отождествлялось с отвоеванием от буржуазии мелкобуржуазных партий: «нельзя (было) убедить в необходимости серьезной борьбы ни наивного мужика, ни наивного мещанина, не подорвав влияния на него кадетских фраз, кадетской идеологии» (т. X, изд. III, с. 209). Потому «большевики усиленно откалывали трудовиков от кадетов и поддерживали идею образования Исполнительного комитета из левых групп Думы» (там же, с. 42 — 43). Эти партии (трудовая нар[одно]-соц[иалистическая] партия[338], эсеры собственно и максималисты) Ленин объединял в один «тип трудовиков» (с. 91): «типичный трудовик, это — сознательный крестьянин. Ему не чужды стремления к сделке с монархией, к успокоению на своем клочке земли в рамках буржуазного строя, но в настоящее время (1906 год) его главная сила идет на борьбу с помещиками за землю, на борьбу с крепостническим государством за демократию. Его идеал — уничтожение эксплуатации; только мыслит он это уничтожение по-мелкобуржуазному и потому на деле из его стремления выходит не борьба со всякой эксплуатацией, а только борьба с помещичьей и крупной финансовой эксплуатацией» (там же, с. 93).

Но как же в таком случае политически выявляется отход мелкой буржуазии от шовинизма в пределах буржуазно-демократической революции? Единственно возможный ответ на этот вопрос таков: чтобы осуществилась революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства в русской революции, происшедшей во время войны, мелкая буржуазия должна под влиянием пропаганды пролетарской партии, а также и под влиянием «ряда объективных факторов, экономических, финансовых (тяжести войны), военных, политических и проч.» (тезис 10 цитированной статьи 1915 г., т. XIII, с. 209) выделить свою мелкобуржуазную революционную антишовинистическую партию, в блоке с которой пролетарская партия проводит революционно-демократическую диктатуру.

Такова должна быть неизбежная логика развития, если мелкая буржуазия «качнется влево». А если она не «качнется влево», т. е. если она останется шовинистической, каков будет тогда путь развития русской революции? Совершенно очевидно, что поскольку мелкая буржуазия остается шовинистической, т. е. остается хвостом империалистической буржуазии,— в результате революционного переворота к власти приходит буржуазия, и перед пролетариатом встает уже задача подготовки и организации новой революции, социальное содержание которой неизбежно должно уже выйти за пределы буржуазно-демократического переворота. Такой вывод с необходимой логичностью вытекает из позиции Ленина 1915 г. Это изменение взглядов Ленина по сравнению с его взглядами 1905 г. объясняется изменением в расстановке классовых сил, происшедших в результате империалистической войны. Только уяснив себе действительную суть взглядов Ленина в 1915 г., можно понять корень его позиции после Февральской революции, можно понять логическую преемственность между его «старобольшевистскими» и «новобольшевистскими» 1917 г. взглядами.

Но прежде чем перейти к разбору этих последних, необходимо остановиться на вопросе, чем же отличались взгляды Ленина в 1915 г. от тогдашней концепции Л.Д.[Троцкого]. Ведь именно Л.Д.[Троцкий] заявил, что «империализм противопоставляет не буржуазную нацию старому режиму, а пролетариат — буржуазной нации» (цитирую по ст[атье] Ленина «О двух линиях революции», т. XIII, с. 213). Основной аргумент, который выставляет Ленин в этой статье против приведенного положения Л.Д.[Троцкого], заключается в следующем: «Если в России уже противостоит пролетариат «буржуазной нации», тогда, значит, Россия стоит прямо перед социалистической революцией!!» Тогда неверен лозунг «конфискация помещичьих земель», тогда надо говорить не о «революционном рабочем», а «о рабочем в социалистическом правительстве», и несколькими строками дальше: «Троцкий не подумал, что если пролетариат увлечет непролетарские массы деревни на конфискацию помещичьих земель и свергнет монархию, то это и будет завершением «национальной буржуазной революции» в России, это и будет революционно-демократической диктатурой пролетариата и крестьянства» (т. XIII, с. 213 — 214). Итак, поскольку задача конфискации помещичьих земель и свержение монархии стоит перед крестьянством и поскольку пролетариату удается увлечь на выполнение этой задачи крестьянство, т. е. поскольку пролетариату удается стать руководителем крестьянства в деле выполнения этой задачи, постольку революция будет еще буржуазно-демократической и увенчается она диктатурой пролетариата и крестьянства. Следующей задачей русской революции, происшедшей во время войны, была бы борьба с империализмом. Этому вопросу посвящен тезис 11 в ст[атье] Ленина «Несколько тезисов». Здесь он развивает мысль о революционной войне в союзе с социалистическим пролетариатом Европы и колониальными народами Азии. Это была бы уже задача социалистической революции.

Таким образом, по мнению Ленина, русская революция по своим внутренним задачам остается буржуазно-демократической; в своей же борьбе против империализма она сливается с социалистической революцией на Западе. «Эта вторая задача,— говорит он в тезисе 6,— теперь чрезвычайно приблизилась к первой, но она остается все же особой и второй задачей, ибо речь идет о разных классах, сотрудничающих с пролетариатом России: для первой задачи сотрудник — мелкобуржуазное крестьянство России, для второй — пролетариат др[угих] стран». Совершенно очевидно, что обе эти задачи не отделены друг от друга китайской стеной или каким-либо длительным промежутком времени. Это явствует из того, как Ленин представляет себе выполнение второй из упомянутых задач: «на вопрос, что бы сделала партия пролетариата, если бы революция поставила ее у власти в теперешней войне, мы отвечаем: мы предложили бы мир всем воюющим на условии освобождения колоний и всех зависимых, угнетенных и неполноправных народов». Т[ак] к[ак] ни одно из воюющих империалистических государств этого условия не приняло бы, то «тогда мы должны были бы подготовить и повести революционную войну» и т. д. Ясно, что эта революционная война, т. е. задача социалистической революции, предполагалась неизбежно уже вскоре после завоевания власти. Этим буржуазно-демократическая революция переросла бы в социалистическую уже в самом начале своей победы.

Почему же Ленин разграничивает обе эти задачи, раз во времени они обе почти что совпадают? Здесь мы встречаемся с той особенностью ленинской политической деятельности, которую можно бы назвать стремлением к максимальной конкретности политической ориентировки, стремлением учесть по возможности все основные оттенки ближайшего этапа. Предугадать более или менее точно характерные черты всех этапов революции перед революцией нельзя и незачем этим заниматься. Надо иметь перед собой лишь генеральную линию развития всей революции. Зато наиболее конкретно надо предвидеть элементы, с которыми придется иметь дело в первый момент революции, и в соответствии с этим ориентировать партию и рабочий класс. Перед революцией 1917 г. надо было, с одной стороны, ни в коем случае не упускать, что «антагонизм крестьянства» и Марковых—Романовых—Хвостовых[339] усилился, возрос, обострился (из ст[атьи] «О двух линиях революции», т. XIII, с. 214), а с другой — учесть и то новое, что внесла империалистическая война: факт перехода мелкой буржуазии на сторону шовинистической буржуазии, в результате чего пролетарская партия для осуществления свой руководящей роли в буржуазной революции России ни в коем случае не должна идти ни на какие блоки и соглашения с политическими выразителями этих шовинистических настроений мелкой буржуазии, а должна стремиться к тому, чтобы эта мелкая буржуазия «качнулась влево» и выделила новых политических своих представителей, которые не были бы заражены буржуазным шовинизмом. Только в блоке с такой мелкобуржуазной партией пролетарская партия может выполнить буржуазно-демократические задачи русской революции, укрепившись настолько, чтобы иметь возможность уже без этой мелкобуржуазной партии, но вместе с пролетариатом других стран начать борьбу за социалистическую революцию («интернационализм» мелкобуржуазной партии, напоминаю еще раз, нужен был не для выполнения социалистической задачи борьбы с империализмом, а для превращения в последовательно революционного союзника пролетариата при выполнении задач буржуазно-демократической революции). Т[аким] о[бразом], четкое разграничение обеих сторон — внутренней и международной — русской революции нужно было Ленину для правильного распределения внимания партии на обоих ее предстоящих союзников в соответствии с теми проблемами, которые ей придется разрешать.

Перейдем теперь к анализу взглядов Ленина после февральской революции. Уже в своем «Наброске тезисов 17 марта 1917 г.» он несколько раз повторяет, что «дать народу мир, хлеб и полную свободу в состоянии лишь рабочее правительство, опирающееся, во-первых, на громадное большинство крестьянского населения, на сельских рабочих и беднейших крестьян, во-вторых, на союз с революционными рабочими всех воюющих стран» (т. XX, III изд., с. 11, курсив мой). Для него уже тогда ясно, что первый этап революции закончен. «Только при осведомлении самых широких масс населения и организации их обеспечена полная победа следующего этапа революции и завоевание власти рабочим правительством»,— читаем мы там же. Необходимость рабочего правительства для него вытекает из того, что «не только данное правительство, но и демократически-буржуазное республиканское правительство, если бы оно состояло только из Керенского и других народнических и «марксистских» социал-патриотов, не в состоянии избавить народ от империалистической войны и гарантировать мир» (с. 12).

И во всех «Письмах из далека» и в последующих своих выступлениях после приезда в Россию он всюду, где у него речь идет о борьбе против империализма, говорит о «рабочем правительстве» (с. 18), «пролетарской республике» (с. 24), о «полном разрыве с интересами капитала», власти «пролетариата и примыкающих к нему беднейших частей крестьянства» (с. 87, 88 и др).

В письме к Ганецкому от 30 (17) марта он говорит о «русской пролетарской революции» (с. 52, подчеркнуто Лениным). В речи на совещании большевиков 17 (4) апреля он говорит: «Диктатура пролетариата есть, но не знают, что с ней делать»[340] (с. 82). В статье «О двоевластии» он, выясняя сущность рядом с Временным правительством «существующего на деле и растущего другого правительства: Советов р[абочих] и с[олдатских] д[епутатов]», заявляет: «Эта власть — власть того же типа, какого была Парижская коммуна 1871 г.» (с. 94).

Как бы в противоречии с этими лозунгами находятся следующие его заявления: «С этими двумя союзниками (1. «широкая, много десятков миллионов насчитывающая, громадное большинство составляющая масса полупролетарского и, частью, мелкокрестьянского населения в России»; 2. «пролетариата всех воюющих и всех вообще стран») пролетариат России может пойти и пойдет, используя особенности теперешнего переходного момента, к завоеванию сначала демократической республики и полной победы крестьянства над помещиками, а затем к социализму, который один даст измученным войной народам мир, хлеб и свободу» (конец первого «Письма из далека», с. 20). В третьем «Письме из далека», намечая ряд задач революционной власти по улучшению положения рабочих, занятию дворцов рабочими, организации всенародной милиции, он пишет: «Такие меры, еще не социализм. Они касаются разверстки потребления, а не переорганизации производства. Они не были бы еще «диктатурой пролетариата», а только «рев[олюционно]-дем[ократической] диктатурой пролетариата и беднейшего крестьянства» (с. 38). В пятом «Письме из далека» он о правительстве рабочих и беднейших крестьян говорит: «Только такое правительство, «такое» по своему классовому составу («рев[олюционно]-демокр[атической] диктатура пролетариата и крестьянства») и по своим органам управления («пролетарская милиция») в состоянии успешно решить чрезвычайно трудную и безусловно неотложную, главнейшую задачу момента, именно: добиться мира, притом не империалистического мира» и т.д. (с. 46). И дальше он развивает ту мысль, что пролетариату необходима поддержка громадного большинства крестьянства в борьбе его за конфискацию помещичьего землевладения, а затем «в связи с такой крестьянской революцией и на основе ее возможны и необходимы дальнейшие шаги пролетариата в союзе с беднейшей частью крестьянства, шаги, направленные к контролю производства и распределения важнейших продуктов, к введению «всеобщей трудовой повинности» и т.д. ...в своей сумме и своем развитии эти шаги были бы переходом к социализму, который непосредственно сразу, без переходных мер, в России неосуществим, но вполне осуществим и насущно необходим в результате такого рода переходных мер» (с. 46 — 47). В «Прощальном письме к швейцарским рабочим» он пишет: «Россия крестьянская страна, одна из самых отсталых европейских стран. Непосредственно в ней не может победить тотчас социализм. Но крестьянский характер страны, при громадном сохранившемся земельном фонде дворян-помещиков, на основе опыта 1905 года, может придать громадный размах бурж[уазно]-д[емократической] революции в России и сделать из нашей революции пролог всемирной Социалистической Революции, ступеньку к ней» (с. 68).

Я и здесь постарался выписать все главные формулировки, которые могут быть использованы сторонниками того взгляда, что Ленин определял характер рев[олюционной] власти и в первое время после Февральской революции, как диктатуру пролетариата и крестьянства, т. к. задачи, подлежавшие ее разрешению, носили еще буржуазно-демократический характер. Такого рода совершенно поверхностного характера заявление делает тов. Радек, утверждая в своей полемике с тов. Дингельштедтом, что Ленин в течение марта еще стоял на точке зрения буржуазно-демократической диктатуры (цитирую по ответу тов. Дингелыптедта).

Но, присматриваясь внимательно ко всем этим, как будто противоречивым формулировкам, мы замечаем в них одну основную общую черту: в качестве союзников пролетариата одновременно называются те оба союзника, которые в тезисах 1915г. фигурировали порознь, в качестве сотрудников на разных этапах революции. Этот факт свидетельствует о том, что обе революции на деле слились вместе. Именно этим и объясняется отсутствие ясного разграничения в этих первых после Февральской революции писаниях Ленина между буржуазно-демократической и социалистической революциями, между характеристикой Советов р[абочих] и солд[атских] д[епутатов] как диктатуры пролетариата и крестьянства и характеристикой этих же Советов как диктатуры пролетариата. Да и сам Ленин в этом сознается: уже в третьем «Письме из далека» после приведенного выше места, что перечисленные им мероприятия, которые должна будет провести немедленно революционная власть в области улучшения положения рабочих и организации всенародной милиции, не были бы еще «диктатурой пролетариата», а только «рев[олюционно]-дем[ократической] диктатурой пролетариата и беднейшего крестьянства»,— он добавляет: «не в том дело сейчас, как их теоретически классифицировать. Было бы величайшей ошибкой, если бы мы стали укладывать сложные, насущные, быстро развивающиеся практические задачи революции в прокрустово ложе узко понятой «теории», вместо того чтобы видеть в теории прежде всего и больше всего руководство к действию» (с. 38—39, курсив Ленина). Как же объяснить, что Ленин, который особенно выделялся своими постоянными требованиями к себе и своим оппонентам давать точные научные классовые характеристики, не допускать смешения различных понятий, в данном случае сознательно допускает такое смешение, заявляя, что это уж не так важно, меж тем, как речь идет о таком сугубо важном вопросе, как характеристика классового содержания революционной власти? Объясняется это тем, что сама жизнь смешала обе эти категории в 1917 г. Обе революции слились в одну революцию, обе различные формы в одну форму. Именно поэтому было бы величайшей ошибкой, по мнению Ленина, укладывать сложные, насущные, быстро развивающиеся практические задачи революции в прокрустово ложе узко понятой «теории» (забегая вперед, скажу, что в полном согласии с этим ленинским отношением к вопросу находится предостережение Л.Д.[Троцкого] в его ответе тов. Преображенскому: «Вы пишете,— говорит он,— что социальное содержание первого этапа будущей третьей китайской революции не может быть охарактеризовано как социалистический переворот. Но тут мы рискуем удариться в бухаринскую схоластику и вместо живой характеристики диалектического процесса, заняться терминологическим расщеплением волос»). Основное для Ленина в данный момент — вопрос о «сложных, насущных, быстро развивающихся практических задачах» революции. В этом же третьем «Письме из далека» он пишет: война, этот «величайшей силы исторический двигатель», «заставляет народы напрягать до последней степени все силы, он ставит их в невыносимое положение, он ставит на очередь дня не осуществление каких-нибудь «теорий» (об этом нет и речи, и от этой иллюзии всегда предостерегал Маркс социалистов), а проведение самых крайних, практически возможных мер, ибо без крайних мер — гибель, немедленная и безусловная гибель миллионов людей от голода» (с. 39). Под углом зрения абсолютной необходимости осуществления этих «крайних мер» Ленин решал вопрос и о носителе власти, который, с одной стороны, был бы кровно заинтересован в осуществлении этих мер, а, с другой,— обладал бы необходимой для этого решимостью, последовательностью, беззаветной преданностью этому делу и т. п.

Но почему же обе эти революции слились вместе? Что случилось такого, что заставило Ленина изменить свою точку зрения 1915г., что вторая задача, (т. е. социалистическая революция) остается все же особой и второй задачей? Случилось, что «конкретно» дела сложились иначе, чем мог кто бы то было ожидать, оригинальнее, своеобразнее, пестрее» («Письмо о тактике», т. XX, с. 101, курсив Ленина).

Случилось то, что «существует рядом, вместе, в одно и то же время и господство буржуазии (правительство Львова и Гучкова) и революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства, добровольно отдающая власть буржуазии, добровольно превращающаяся в придаток ее» (там же, с. 102). Таким образом, случилось то, чего опасался Ленин в 1915 г., когда он на вопрос о возможности осуществления руководящей роли пролетариата в русской буржуазной революции отвечал уже условно утвердительно: «Если мелкая буржуазия в решающие моменты качнется влево». Оказалось, что из-за шовинизма мелкая буржуазия оказалась и «непоследовательно революционной даже в смысле демократической революции», и в результате «государственная власть в России перешла в руки нового класса, именно: буржуазии и обуржуазившихся помещиков.

Постольку буржуазно-демокр[ократическая] революция в России закончена» (т. XX, III изд., с. 111).

Но если революция передала власть буржуазии, то не является ли это доказательством неправильности ленинской дореволюционной установки, не оказалась ли и буржуазия движущей силой революции? В докладе «О текущем моменте» на Петроградской общегородской конференции 27 (14) апреля Ленин говорил: «Движущие силы революции мы определили совершенно верно. События оправдали наши старые большевистские положения, но наша беда в том, что товарищи хотели остаться «старыми» большевиками. Движение масс было только в пролетариате и крестьянстве. Западноевропейская буржуазия всегда была против революции. Таково положение, к которому мы привыкли. Вышло иначе. Империалистическая война расколола буржуазию Европы, и это создало то, что англо-французские капиталисты из-за империалистических целей стали сторонниками русской революции. Английские капиталисты составили прямо заговор с Гучковым, Милюковым и командующими верхами армии. Англо-французские капиталисты стали на сторону революции. Европейские газеты сообщают целый ряд случаев поездок посланников Англии и Франции для переговоров с «революционерами» вроде Гучкова. Это союзник революции непредвиденный. Это привело к тому, что революция вышла так, как никто не ожидал. Мы получили союзников не только в лице русской буржуазии, но и англо-французских капиталистов. Когда я говорил это же в реферате за границей, мне один меньшевик сказал, что мы были неправы, ибо-де оказалось, что буржуазия нужна была для успеха революции. Я ему ответил, что это было «необходимо» лишь для того, чтобы революция победила в восемь дней. Ведь Милюков заявлял еще до революции, что если победа лежит через революцию, то он против победы» (т. XX, с. 175—176). Таким образом, империалистическая война не только толкнула мелкую буржуазию в сторону буржуазии, но и превратила саму русскую империалистическую буржуазию в противника прогнившего царизма, оказавшегося не в состоянии обеспечить победу русскому, а вместе с ним и его хозяину («с точки зрения мировой политики и интернационального финансового капитала») «банковой фирме Англия—Франция» (Ленин, т. XX, с. 61). Добавлю от себя, что, хотя Ленин и говорит, что «революция вышла так, как никто не ожидал», тем не менее в его формулировке, 1915 г. ,мне кажется, implicite341 (в скрытой форме) содержится предположение о возможности такого варианта революции, ибо как же понять предположение, что в русской буржуазно-демократической революции шовинистическая мелкая буржуазия может не «качнуться влево», а остаться на этих шовинистических, а следовательно, и «непоследовательно революционных» позициях, т.е. выступить в блоке не с пролетариатом, а с буржуазией.

Чтобы мелкая буржуазия во время революции оказалась в блоке с буржуазией, необходимо, чтобы и сама буржуазия в своей борьбе за власть решилась выступить за пределы мирных способов борьбы с самодержавием.

Но важнее, конечно, другое. Необходимо разобраться в следующем вопросе: почему Ленин, исходивший еще в 1905 году из того, что характер революционной власти определяется теми задачами, которые ставит перед ней «объективная логика исторического развития», после Февраля 1917 года считает невозможным ориентироваться на дополнительный, второй этап буржуазно-демократической революции, который завершился бы «рев[олюционно]-демократической диктатурой пролетариата и крестьянства»? Ведь демократические задачи, которые стояли перед русской революцией, остались неразрешенными Февральской революцией.

Нельзя ли было и продолжать строить свои расчеты, как и в 1915 г., на том, что мелкую буржуазию «толкает влево не только наша пропаганда», но и ряд объективных факторов, экономических, финансовых (тяжести войны), военных, политических и проч.» (т. XIII, с. 209) и что еще в пределах развития буржуазно-демократической революции она «качнется влево» и создастся возможность осуществить «революционно-демократическую диктатуру пролетариата и крестьянства»? Иначе говоря, нельзя ли было рассчитывать на возможность отрезвления мелкой буржуазии от шовинистического угара и перехода ее на антишовинистическую (если и не на последовательно интернационалистическую) позицию.

Решительная борьба Ленина против такого рода ориентировки базировалась на том, что «вся мелкая буржуазия не случайно, а необходимо повернула к шовинизму (= оборончеству), к «поддержке» буржуазии, к зависимости от нее, к боязни обойтись без нее ипр. и т. п. (т. XX, с. 106); что «интересы и политика наемного рабочего и хозяйчика на деле уже разошлись, притом по такому важнейшему вопросу, как «оборончество», как отношение к империалистической войне» (там же, с. 107); что «революционное оборончество есть, с одной стороны, плод обмана масс буржуазией, плод доверчивой бессознательности крестьян и части рабочих, а с другой — выражение интересов и точки зрения мелкого хозяйчика, который заинтересован до известной степени в аннексиях и банковых прибылях и который «свято» хранит традиции царизма, развращающего великороссов палачеством над другими народами» (там же, с. 117); что «маловероятным» является такой путь развития, при котором «крестьяне отнимут землю, а борьбы между деревенским пролетариатом и зажиточным крестьянством не вспыхнет», «ибо борьба классов не ждет» (там же, с. 176).

Т[аким] о[бразом], ориентироваться после Февральской революции, передававшей власть империалистической буржуазии, только на возможность осуществления рев[олюционно]-дем[ократической] диктатуры пролетариата и крестьянства нельзя, т. к. во-первых, мелкая буржуазия «не случайно» оказалась зависимой от буржуазии, ибо мелкий хозяйчик «заинтересован до известной степени в аннексиях», ибо он развращен «палачеством над другими народами»; во-вторых, после захвата крестьянством помещичьей земли неизбежна тотчас же классовая борьба в деревне. Следовательно, отношение мелкой буржуазии к империализму и факт неизбежной классовой борьбы в деревне превратили лозунг «революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства» в лозунг реакционный».

Но не оказался ли в таком случае прав Л.Д.[Троцкий] против Ленина, выдвигая еще до Февральской революции против этого лозунга те соображения, что крестьянство дифференцировалось и что «империализм противопоставляет не буржуазную нацию старому режиму, а пролетариат — буржуазной нации»?

Такой вывод, думается мне, был бы неверен. До Февральской революции, до того, как обнаружилось, что в решающий момент мелкая буржуазия не «качнулась влево», надо было ориентировать партию и рабочий класс на возможность осуществления этого лозунга, одновременно предупреждая ее о недопустимости блока с теми политическими представителями мелкой буржуазии, которые выражают ее буржуазную, шовинистическую природу. Этим внимание партии и рабочего класса направлялось на то, чтобы своим влиянием, своей политической работой толкать мелкую буржуазию влево, пробуждать в ней ее антибуржуазную сторону, ибо несмотря на то, что ее шовинизм «не случаен», он все же органически не присущ ей в такой мере, как он присущ буржуазии великодержавной нации в XX столетии, он все же в известной мере есть и «плод обмана масс буржуазией, плод доверчивой бессознательности крестьянства и части рабочих». Борьба против этой стороны мелкой буржуазии, борьба за то, чтобы в ней победили интересы угнетенного класса, а не интересы, поверхностно связавшие ее с буржуазией, эта борьба могла бы иметь успех до революции только под лозунгом «революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства», ибо уже одним лишь этим лозунгом крестьянству, мелкой буржуазии внедрялось сознание общности на данном этапе развития ее интересов с интересами пролетариата. Не надо упускать из виду, что «революционно-шовинистическая» (Ленин) мелкая буржуазия могла оказаться в блоке с буржуазией только потому, что сама буржуазия согласилась перестать быть только «оппозицией его величества» самодержца всероссийского, что она решилась под сильным давлением народных масс санкционировать свержение монархии и не выступать активным ее защитником. Это положение, как мы видели, было создано исключительным стечением обстоятельств. Если бы самодержавие не оказалось таким банкротом в деле защиты империалистических интересов русской буржуазии, то эта последняя не пошла бы на такой акт и, следовательно, революционной мелкой буржуазии, несмотря на ее шовинизм, и, следовательно, непоследовательную революционность, некуда было бы деваться, кроме как идти на блок с пролетариатом и согласиться на революционно-демократическую диктатуру пролетариата и крестьянства.

Такую расстановку классовых сил надо было тоже предвидеть, а она лучше всего укладывалась именно в ленинской концепции революции.

Вот почему я не могу согласиться с Л.Д.[Троцким], когда он пишет в своем ответе тов. Преображенскому, что «до Февраля 1917г. лозунг диктатуры пролетариата и крестьянства не был исторически прогрессивным». Исторически прогрессивным является такой лозунг, который дает ответ на наиболее вероятный,— вероятный с точки зрения длительных тенденций развития,— ход революционного процесса. Такого длительного характера тенденциями в период 1905-1917 годов была безусловная контрреволюционность русской буржуазии, а, следовательно, неизбежность для мелкой буржуазии поисков блока с пролетариатом для разрешения своих демократических и аграрных требований. Временные интересы лучшей организации войны превратили русскую буржуазию в силу, противостоящую самодержавию, и потому создали условия, благоприятствовавшие ориентации мелкой буржуазии на буржуазию в деле разрешения упомянутых задач. Совершенно очевидно потому, что строить расчеты пролетарской партии на такую вынужденную, крайне относительную и сугубо неустойчивую «революционность» русской буржуазии, а, следовательно, и на ее способность привлечь на свою сторону мелкую буржуазию нельзя было. А без этой «революционности» буржуазии, как я пытался показать, не было бы и контрреволюционности (в смысле радикального разрешения задач буржуазно-демократической революции) мелкой буржуазии.

Мне могут, однако, возразить: а не являлась ли тактика питерских большевиков до приезда Ленина и активное сопротивление «старых большевиков» ленинской тактике в период февраль-октябрь плодом именно этой дореволюционной ориентации на «революционно-демократическую диктатуру пролетариата и крестьянства»? Не сыграл ли этот лозунг, таким образом, роль орудия по дезориентации большевистской партии?

Я пытался выше показать, что уже ленинская установка 1915г. предусматривала его установку 1917 г. Тактика правого крыла партии не вытекала из предреволюционной установки Ленина. В первое время до приезда Ленина позиция большевистского руководства не только не считалась с той модификацией, которую претерпела ленинская установка в связи с империалистической войной, но она находилась в полном противоречии даже с большевистской установкой 1905 года. В самом деле, разве формулу «постольку-поскольку», которую разделяли в марте и питерские руководители большевистской партии (см. ст[атьи] Каменева, Сталина и др[угих]) по отношению к буржуазному правительству, можно как-нибудь согласовать с борьбой за «революционно-демократическую диктатуру пролетариата и крестьянства»? Разве это отношение поддержки буржуазного Временного правительства, давления на него и т. д. и т. п. могло вести к отрыву мелкой буржуазии от буржуазии и привлечения ее на сторону пролетариата? Ведь это была типичная староменьшевистская тактика 1905 года, которая исходила из того, что буржуазную революцию должна проводить буржуазия, и которая неизбежно должна была на дальнейшее время закрепить зависимость мелкой буржуазии от буржуазии.

На это совершенно правильно указал тов. Ф. Дингелыптедт в дискуссии с тов. Радеком. Подчеркивая значение «фальсификаторских махинаций, применявшихся оборонцами в деле организации Совета, в котором они состряпали себе искусственное большинство», тов. Дингельштедт с большим основанием заявляет: «В первые дни Февраля, даже после организации соглашательского большинства в Совете можно было бы еще повернуть дело на рельсы демократической диктатуры (до момента сдачи власти Временному правительству, до наступившей вследствие этого деморализации масс). Если бы наше руководство в начале марта взяло на себя смелость выступить перед массой с апелляцией против соглашателей и призвало бы массы выразить недоверие попытке организовать власть из состава подлежавшей разгону царской думы (см. массу резолюций, посвященных этому требованию), то соглашатели, еще тогда недостаточно сильные, вынуждены были бы отказаться от буржуазной власти так же, как отказались (под напором массы) от регентства Михаила... Между тем наше руководство (т. е. питерское Бюро ЦК) не помогало, а мешало массам на этом пути».

Если даже и не согласиться с той категоричностью с какой тов. Дингельштедт заявляет, что «соглашатели... вынуждены были бы отказаться от буржуазной власти», то все же совершенно бесспорным является, что колоссальную помощь меньшевикам оказала мартовская линия большевиков. Тот факт, что не был ясного и четкого отграничения позиции большевиков по вопросу о власти от позиции остальной части т[ак] наз[ываемой] «революционной демократии», что разногласия были как-то смазаны, несомненно способствовало подчинению пролетариата мелкобуржуазному влиянию. Каждый участник событий тех дней в Питере (в особенности, если он был агитатором, как пишущий эти строки) не может не знать о тех настроениях питерских рабочих в первые дни организации власти, которые я бы назвал настроениями недоумения и злобного возмущения: неизменно задавался один и тот же вопрос: «Как же это так? Почему Милюков и Гучков в правительстве? Зачем припутали Государственную думу?» и т. д. и т. п. Это недовольство рабочих не только не нашло своего политического выражения в тактике большевистской партии (я уже не говорю о нас — «межрайонцах»[342], которые в этих вопросах просто плелись в хвосте большевистских руководителей), но было просто притушено... Поэтому Ленин был прав именно тогда, когда он своим гениальным чутьем революционера сразу при отсутствии точной информации понял, что новое правительство вырвало власть из рук победившего в героической борьбе кровавой пролетариата (см. «Набросок тезисов 17-го марта»). Основные массы рабочих своей власти добровольно не сдали, как не сдают они ее сами никогда, а их «представители» за их спиной проделали это...

Но почему же эти не желавшие сдавать власть рабочие примирились с этим фактом, почему они не переизбрали своих представителей, оказавшихся «представителями» (в кавычках)? Могут мне возразить. И на этот вопрос тов. Дингелыптедт дает вполне исчерпывающий ответ. Он очень кстати приводит следующее место Ленина: «один из главных, научных и практически-политических признаков всякой действительной революции состоит в необыкновенно быстром крутом, резком увеличении числа «обывателей», переходящих к активному, самостоятельному, действенному участию в политической жизни, в устройстве государства...

Гигантская мелкобуржуазная волна захлестнула все, подавила сознательный пролетариат не только своей численностью, но и идейно, т. е. заразила, захватила очень широкие круги рабочих мелкобуржуазными взглядами на политику» (т. XX, с. 114-115). Вот почему мелкобуржуазному руководству пролетариата удалось притушить временно недовольство рабочих фактом передачи власти буржуазии. То же фактически имело место и в германской революции 1918 года.

Ну, а требование правых большевиков «общесоциалистического» правительства: «от энесов до большевиков» — разве оно исходило из ленинской концепции 1915 г. о допустимости «участия социал-демократов во Временном революционном правительстве вместе с демократической мелкой буржуазией... но только не с революционерами-шовинистами». Ведь этим правые большевики подписывались целиком и полностью под левоменьшевистским изданием старой ленинской формулы 1905 года, которая во время империалистической войны при шовинизме мелкобуржуазных партий превращалась в карикатуру на «революционно-демократическую диктатуру пролетариата и крестьянства». Ведь не только энесы, но эсеры, и меньшевики в это время целиком оставались на своей оборонческой, шовинистической позиции, а поэтому и не были «последовательно революционными даже в смысле демократической революции».

Какую же «революционно-демократическую диктатуру пролетариата и крестьянства можно было осуществить в блоке с ними?

Итак, мы видим, что позиция правых большевиков расходилась не только с новой установкой Ленина 1917 г., но и с его установкой 1915 г.

Они требовали блока с «революционерами-шовинистами», надеясь на неизбежный переход мелкой буржуазии на сторону пролетариата, несмотря на весь опыт за период февраль—октябрь 1917 г. Это уже было фактической сдачей «беспомощно на милость мелкой буржуазии», как предупреждал в своих «Письмах о тактике» Ленин, и которая, как совершенно правильно отмечает Л.Д.[Троцкий], вытекала из «действительной паники перед мужиком» (из его Послесловия к «Что же дальше?» — «Июльский пленум и правая опасность»), ибо, как нельзя было до Февральской революции ориентироваться только на неизбежную контрреволюционность мелкой буржуазии, так нельзя было после Февральской революции продолжать строить свои расчеты только на неизбежный переход мелкой буржуазии на сторону пролетариата для завершения буржуазно-демократической революции.

Установка Ленина после Февральской революции характерна именно тем, что она не исключала этой возможности, но не допускала ориентироваться на нее, даже как на наиболее вероятный этап развития революции. «Я абсолютно застраховал себя в своих тезисах от всякого перепрыгивания через неизжившее себя крестьянское или вообще мелкобуржуазное движение, от всякой игры в «захват власти» рабочим правительством, от какой бы то ни было бланкистской авантюры, ибо я прямо указал на опыт Парижской коммуны. А этот опыт, как известно и как подробно показал Маркс в 1871 г. и Энгельс в 1891 г., совершенно исключил бланкизм, совершенно обеспечил прямое, непосредственное, безусловное господство большинства и активность масс лишь в мере сознательного выступления большинства. Я свел дело в тезисах с полнейшей определенностью к борьбе за влияние внутри Советов рабочих, батрацких и солдатских депутатов» (т. XX, с. 104, курсив Ленина).

Таким образом, форма власти Советов предохраняла от перепрыгивания через «неизжившее себя крестьянское или вообще мелкобуржуазное движение». Мало того, как мы раньше видели уже, Ленин иногда эту власть Советов называл даже «рев[олюционно]-демократической] диктатурой пролетариата и крестьянства».

Но почему же он в таком случае с такой резкостью и непримиримостью выступал против сохранения лозунга «рев[олюционно]-демокр[атической] диктатуры пролетариата и крестьянства»?

Почему можно было сказать: «Совет раб[очих] и солд[атских] депутатов» — вот вам уже осуществленная жизнью «рев [олюционно]-дем[ократическая] диктатура пролетариата и крестьянства («Письма о тактике», т. XX, с. 101) и почему нельзя, борясь за власть этого Совета, выдвигать лозунг «рев[олюционно]-дем[ократической] диктатуры пролетариата и крестьянства»? Почему

в это же время эта формула оказывается «устарелой», «никуда не годной», «мертвой» (там же, с. 105). Это основной вопрос ленинской политической установки. Без разрешения этого «противоречия» нельзя ничего понять в ленинских взглядах 1917 г. Без правильного разрешения этого вопроса вся ленинская концепция 1917 г. предстанет в виде нагромождения сплошных противоречий.

Надо помнить следующее: если во время революции, когда классовая борьба выходит на улицу, «действительность показывает нам... факт классового сотрудничества буржуазии и крестьянства» (там же, с. 103), то приходится прийти к заключению, что «неизвестно, может ли теперь быть еще в России особая рев[олюционно]-дем[ократическая] диктатура пролетариата и крестьянства, оторванная от буржуазного правительства», а «на неизвестном базировать марксистскую тактику нельзя» (там же, с. 105-106).

При этих условиях «необходимо разделение линии мелкой буржуазии и наемного пролетариата» (Ленин, т. XX, с. 180).

Ведь одно дело, когда устанавливаешь теоретически, что в осуществляющейся пролетарской диктатуре, делающей «шаги к социализму», есть элементы «рев[олюционно]-дем[ократической] диктатуры пролетариата и крестьянства», поскольку она в союзе с крестьянством разрешает задачи, не разрешенные предшествующим этапом буржуазно-демократической революции, и совсем другое дело выдвигать лозунг «рев[олюционно]-дем[ократической] диктатуры пролетариата и крестьянства», т.е. ориентировать партию, рабочий класс и само крестьянство на то, что мелкая буржуазия еще может быть революционной.

Но, скажут мне, если пролетарская диктатура осуществляет эти буржуазно-демократические задачи в союзе с крестьянством, то это ведь и есть «рев[олюционно]-дем[ократическая] диктатура пролетариата и крестьянства».

Однако в действительности это совершенно безжизненная, схоластическая постановка вопроса.

В самом деле. Когда пролетарская партия идет к крестьянству с лозунгом «р[еволюционно]-д[емократической] диктатуры пролетариата и крестьянства», то она этим самым как бы ему говорит: на данном этапе интересы пролетариата и крестьянства совпадают. Поэтому давай идти в блоке. Ты выберешь своих представителей — крестьян или интеллигентов, членов крестьянской партии, а рабочие выберут рабочих или интеллигентов, членов рабочей партии, и они вместе создадут революционную власть.

Когда же пролетарская партия идет к крестьянству с лозунгом «диктатуры пролетариата, опирающегося на крестьянство», то она этим самым говорит: интересы пролетариата и огромнейшего большинства крестьянства совпадают. Поэтому давай идти в блоке. Но имей в виду, что твои обычные представители, т. е. наиболее культурные, наиболее зажиточные крестьяне, а также твоя старая крестьянская партия находится уже в союзе с буржуазией и притом «не случайно».

Поэтому выбирай таких представителей, которые являются членами не этой предавшей тебя крестьянской партии, а членами рабочей коммунистической партии. Они уж вместе с рабочими представителями организуют действительную революционную власть, которая разрешит задачи аграрно-демократической революции, а затем перейдет к осуществлению и таких мероприятий, которые с неизбежностью диктуются обстоятельствами и которые «в своей сумме и в своем развитии... были бы переходом к социализму» (Ленин, т. XX, с. 47).

Резюмирую: отношение к империализму создало новую ситуацию. В чрезвычайно популярной и ясной форме Ленин формулировал это положение в своем заключительном слове на Петроградской общегородской конференции: «Объективное положение 1905 г. было таково: пролетариат и крестьянство являлись единственным революционным элементом, а кадеты стояли за монархию...

Теперь оборончество показало, что мелкая буржуазия отошла от рабочего класса и перешла к буржуазии крупной. Бедному крестьянину, частью живущему трудом в городах, эта война не нужна. Этот класс должен быть противником войны». Поэтому «необходимо разделение линии мелкой буржуазии и наемного пролетариата», ибо «будущее диктатуры пролетариата и крестьянства: мелкобуржуазное крестьянство, стоящее на точке зрения оборонческой, может быть, за монархию» (т. XX, с. 180).

Из всего этого вытекает, что «кто руководится в своей деятельности только простой формулой «бурж[уазно]-дем[ократическая] революция не закончена», тот тем самым берет на себя нечто вроде гарантии за то, что мелкая буржуазия способна на независимость от буржуазии.

Тот тем самым сдается в данный момент беспомощно на милость мелкой буржуазии» (там же, с. 106).

* * *

Самый характер моей темы заставил меня несколько злоупотребить «цитатным методом» аргументации. Но это было необходимо для выяснения действительных взглядов Ленина. Вопрос этот приобретает в настоящее время сугубо важное значение в связи с разногласиями относительно характера следующего этапа китайской революции. Кто имеет большее основание ссылаться в этом вопросе на Ленина: сторонники ли лозунга «рев[олюционно]-дем[ократическая] диктатура пролетариата и крестьянства» или сторонники лозунга «диктатуры пролетариата, опирающегося на крестьянство»?

Само собой разумеется (излишне, пожалуй, даже специально оговаривать это), что одними ссылками на Ленина, одними лишь аналогиями с русской революцией вопроса этого решить нельзя. Но все же, помимо конкретного изучения своеобразия развития китайской революции, необходимо в качестве общей методологической предпосылки выяснить те элементы ленинской концепции революционной стратегии, которые носят общепринципиальный характер и применимы в качестве «руководства к действию» во всякой типичной революции в аграрной стране в нынешнюю империалистическую эпоху. Только под этим углом зрения я и пытаюсь использовать в отношении к китайской революции те выводы, к которым я пришел в результате исследования эволюции взглядов Ленина за период 1905-1917 гг.

Прежде всего необходимо остановиться на следующем вопросе, выдвигаемом тов. Преображенским против Л.Д.[Троцкого]: «Мы имели,— пишет он, — неудачную буржуазную революцию 1905 г., несмотря на то, что буржуазия уже тогда показала себя как контрреволюционная сила (во время декабрьского восстания)[343], наша партия ориентировала пролетариат на новую буржуазно-демократическую революцию как необходимый этап к дальнейшей борьбе за социализм в новом сочетании сил. Был ли прав Ленин или ошибался, когда еще в 1915-1916 гг., т. е. после лозунга превращения империалистической войны в гражданскую, он для России считал необходимым ориентироваться на бурж[уазно]-дем[ократическую] революцию, а не диктатуру пролетариата, а позицию Бухарина и Пятакова (говоривших о лозунге непосредственно социалистической революции) считал ребячеством. Я думаю, Ленин был прав».

Уже один этот аргумент указывает на то, что, во-первых, тов. Преображенский совершенно игнорирует ту модификацию, которую претерпела установка Ленина в связи с империалистической войной и которую я подробно выяснил выше, и во-вторых, тов. Преображенский смешивает обнаружение контрреволюционности буржуазии с превращением мелкой буржуазии в контрреволюционную силу. Конечно, факт обнаружения контрреволюционности буржуазии еще не снимал с очереди лозунг «рев[олюционно]-дем[ократической] диктатуры пролетариата и крестьянства», ибо именно явная контрреволюционность буржуазии давала основание рассчитывать на то, что революционная мелкая буржуазия в деле борьбы за свои интересы пойдет в пределах бурж[уазно]-дем[ократической] революции на блок с пролетариатом. Совсем другая ситуация создается тогда, когда мелкая буржуазия во время революции оказывается на стороне буржуазии, рассчитывая на то, что «порозовевшая» под влиянием временных обстоятельств буржуазия удовлетворит ее интересы, сумев одновременно сохранить «порядок» и отразить всякие покушения на буржуазную собственность со стороны пролетариата. Этих двух вещей нельзя смешивать.

Каково же нынешнее положение китайской революции? Соответствует ли оно положению, создавшемуся у нас после поражения революции 1905 года? Или большее сходство можно обнаружить в нем с ситуацией, создавшейся после Февральской революции? На первый взгляд этот вопрос может показаться даже странным: как же, ведь китайская революция потерпела поражение, а Февральская революция победила. Ясно, как будто, что сравнивать нынешнее положение китайской революции можно лишь с положением после 1905 г. у нас. Между тем, если не удовлетвориться этим формальным сходством, а вникнуть в расстановку классовых сил (что обязательно для марксиста), то станет очевидным, что, вопреки тов. Преображенскому, сравнивать нынешнее положение китайской революции можно именно с положением, создавшимся у нас после Февральской революции. В самом деле. Разве не ясно, во-первых, что к Китаю после революции 1925—1927 гг. в известной степени применимы слова Ленина, сказанные им после Февральской революции в отношении России: захватившее власть «правительство не случайное сборище лиц. Это представители нового класса, поднявшегося к политической власти... класса капиталистических помещиков и буржуазии, который давно правит... страной экономически» (т. XX, с. 17), с той особенностью, что в Китае он правит вместе с иностранными империалистами.

А ведь «переход государственной власти из рук одного класса в руки другого класса есть первый, главный, основной признак революции как в строго научном, так и в практически-политическом значении этого понятия. Постольку буржуазная или буржуазно-демократическая революция... закончена» (Ленин, т. XX, с. 100).

Разве не ясно также, во-первых, что эта революция 1025 — 27 гг. привела к превращению мелкой буржуазии, а не только буржуазии крупной, в силу контрреволюционную, ибо «интересы и политика наемного рабочего и хозяйчика на деле уже разошлись, притом по такому важнейшему вопросу, как... отношение к империализму» (у Ленина: империалистической войне — см. т. XX, с. 107). Разве в период уханского правительства «хозяйчик»—кулак не громил с такою же беспощадностью, как и крупный буржуа чанкайшистского «оттенка» движение рабочих и деревенской бедноты? Разве бесславный конец уханского правительства не тождественен по своим социальным последствиям с периодом добровольной сдачи русской мелкой буржуазией (меньшевиками и эсерами) власти буржуазии? Сходство дополняется поведением коммунистической партии: дряблость, растерянность, капитуляция перед мелкой буржуазией характеризует как поведение Питерского бюро ЦК до приезда Ленина, так и поведение руководства китайской компартией. В Китае пока не оказалось Ленина, который мог бы вовремя выправить линию компартии, и поэтому, только поэтому судьба революции 1925—1927 гг. в Китае имела другие результаты, чем русская революция 1917 г. Кит айская] компартия помогала китайской мелкой буржуазии дурачить рабочих и революционных крестьян, пока эта мелкая буржуазия укрепляла свой союз с крупной буржуазией, а потом, когда обе части буржуазии вместе расправились с пролетариатом, они распространили свою расправу, конечно, и на компартию.

Разве не та же судьба ожидала русскую революцию 1917г. при продолжении тактики, проводившейся большевистским руководством до приезда Ленина?

А если это верно (а это, несомненно, верно), то не вытекает ли из этого, что отстаивание для следующего этапа китайской революции лозунга «рев[олюционно]-дем[ократической] диктатуры пролетариата и крестьянства» означает, по существу, перенесение в Китай каменевско-рыковской тактики, которую они отстаивали в 1917 г., уже после приезда Ленина, вплоть до после Октября. Ведь ни для кого не подлежит сомнению тот факт, что эта каменевско-рыковская концепция после приезда Ленина логически вытекала из позиции, занятой ими до его приезда. Не является ли поэтому ныне рекомендуемая противниками точки зрения Л.Д.[Троцкого] тактика в Китае логическим следствием сталинско-бухаринской тактики в Китае в продолжение 1925—[19]27 гг. Если лозунг «рев[олюционно]-дем[ократической] диктатуры пролетариата и крестьянства» отстаивается теперь Сталиным и Бухариным, то это еще понятно, но когда этот же лозунг отстаивают товарищи Преображенский и Радек — это уж очень даже непонятно.

Но,— могут нам возразить,— в русской революции 1917 г. мелкая буржуазия повернула к шовинизму, оборончеству, т. к. дело происходило во время войны и т. к. она была, как говорил Ленин, традициями царизма развращена палачеством над другими народами и до известной степени заинтересована в аннексиях и банковых прибылях. Разве это применимо к мелкой буржуазии полуколониального Китая? Все это возражение столь же основательно, как и вся аргументация руководителей Коминтерна в 1925—[19]27 гг. о том, что буржуазия колониальных и полуколониальных стран неизбежно должна быть антиимпериалистичной. Действительность уже обнаружила, что как в отношении буржуазии, так и в отношении мелкой буржуазии Китая это оказалось неверным. Теперь уже и некоторые наиболее добросовестные из наших противников в Коминтерне начинают кое-что понимать, и Беннет нашел даже соответствующее место у Ленина, которое до сих пор почему-то забывалось. Вот эта цитата: «Между буржуазией эксплуатирующих и колониальных стран произошло известное сближение, так что очень часто, пожалуй даже в большинстве случаев, буржуазия угнетенных стран, хотя она и поддерживает национальное движение, в то же время в согласии с империалистической буржуазией, т. е. вместе с ней борется против всех революционных движений и революционных классов». Но это же должно быть отнесено и ко всей буржуазной демократии и ее политическим представителям. Революция 1925—[19]27 гг. показала, что и мелкая буржуазия (не без содействия компартии, точь-точь как и у нас в марте 1917 г.) «качнулась» к буржуазии, и в основе этого факта лежит опять-таки именно отношение к империализму. В нынешнюю эпоху во всех революциях этот вопрос является тем «оселком», на котором испытывается революционность классов.

«Борьба» китайской мелкой буржуазии в лице уханского «левого Гоминьдана» против империализма была того же порядка, что и «борьба» наших меньшевиков и эсеров против империализма. «А северный поход?!»[344] — воскликнут сторонники тов. Радека. Северный поход,— отвечу я,— по своим результатам оказался войной агентов империализма американского против агентов империализма англо-японского. Т[аким] о[бразом], он оказался по своему объективному значению явлением того же порядка, что и июньское 1917 г. наступление Керенского...[345]

После опыта русской и китайской революций совершенно непонятным остается, как может тов. Преображенский выдвигать в качестве аргумента в пользу лозунга «рев[олюционно]-дем[ократическая] диктатура пролетариата и крестьянства» то соображение, что «в Китае предстоит еще огромная, ожесточенная, длительная борьба за такие элементарные вещи, как национальное объединение Китая, не говоря уже о колоссальной проблеме аграрного буржуазно]-демократического] переворота». Но ведь именно потому, что национальное объединение Китая невозможно без ожесточенной и т. д. борьбы с империализмом, нельзя ориентировать пролетариат и беднейшее крестьянство на возможность блока с мелкой буржуазией и ее политическими представителями, ибо они уже оказались предателями народных масс Китая в этой борьбе с империализмом. А из этой неспособности к последовательной борьбе с империализмом вытекает у мелкой буржуазии, как показал Ленин еще в 1915 г., и непоследовательность даже в смысле демократической революции. Ведь надо же учесть то новое, что вносит в эту проблему отношение к империализму различных классов современного общества.

«Буржуазная республика решить вопроса о войне не может, ибо он может быть разрешен лишь в международном масштабе»,— говорил Ленин в 1917 г. (т. XX, с. 80). В полном согласии с ним пишет и Л.Д.[Троцкий]: «Объединение Китая есть сейчас интернациональная задача... Разрешить эту задачу можно только путем «огромной, ожесточенной, кровавой, длительной борьбы» с мировым империализмом и его экономической и политической агентурой в Китае, буржуазией, в том числе и «национальной».

Ведь это только такой политический пошляк, как Пеппер, может так переворачивать вещи вверх ногами и заявлять: «когда теперь кит[айской] компартии преподносят теорию перманентной революции, когда ей говорят, что бурж[уазно]-дем[ократическая] революция в Китае больше не существует, что нужно бороться не против империализма, а непосредственно (!) за коммунизм, то очевидно, что китайским товарищам дают плохой совет[346].

Ведь в том-то и дело, что для успешной борьбы против империализма оказывается необходимой борьба за коммунизм. В этом-то вся соль и заключается.

Когда тов. Преображенский начинает противопоставлять характеристику революции по субъекту действия и по объективному социальному содержанию процесса, то он упускает из виду, что и в субъектах действия, и в объективном социальном содержании процесса в Китае (как было и в России в 1917 г.) будут элементы и из бурж[уазно]-дем[ократической] революции, и из социалистической революции. Пролетарская партия, возглавив следующий этап китайской революции, неизбежно очутится перед необходимостью предпринять ряд шагов, которые будут «с безусловной неизбежностью предписываться теми условиями, которые создала» борьба с империализмом (у Ленина: «война» — в отношении России)... и которые «в своей сумме и в своем развитии были бы переходом к социализму, который непосредственно, сразу, без переходных мер, в Китае (у Ленина: в России) неосуществим, но вполне осуществим и насущно необходим в результате такого рода переходных мер» (Ленин, т. XX, с. 46—47).

Бухарин теперь (в своем заключительном слове по вопросу о программе)[347] уже заявляет, что «с самого начала здесь (т. е. в диктатуре пролетариата и крестьянства) дан процесс перерастания» («Правда» 19 авг[уста]).

Но ведь не в этом заключается основной вопрос. Бухарин теперь, как и Каменев в 1917 г., «отводит внимание в сторону, на пустой, якобы научный, на деле бессодержательный, профессорски мертвый вопрос о расчете на немедленное перерождение» (Ленин, т. XX, с. 107).

Для революционной стратегии важно знать, как ориентировать революционные классы, на блок с мелкой буржуазией или на борьбу с ней из-за влияния на гигантские слои беднейшего крестьянства, которые только из-за своей темноты и невежества поддаются обману мелкой буржуазии и передоверяют ей защиту своих интересов. Когда мелкая буржуазия революционна, то это не так опасно, хотя и тогда, как учили Маркс и Ленин, необходим такой же неослабный контроль за этим союзником, как и за врагом, ибо он может ежеминутно предать. После же того, как мелкая буржуазия уже изменила и к тому же во время революции, которая «просвещает,— как говорил Ленин,— со сказочной быстротой», после этого идти и пропагандировать блок с этой мелкой буржуазией (а ничего другого, как я пытался показать, диктатура пролетариата и крестьянства не означает) это не что иное, повторим мы еще и еще раз за Лениным, как сдача беспомощно на милость мелкой буржуазии.

Тов. Преображенский приводит еще следующий довод: «сейчас еще ничего нельзя сказать, выдвинет ли китайская мелкая буржуазия какие-либо партии, аналогичные нашим эсерам, или такие создадутся из отколовшихся правых коммунистов и т.д.». Если речь идет о партии, аналогичной правым эсерам, то «левый Гоминьдан» и есть такая партия (даже лозунг «социализма» имеется в его программе) и создавать ее незачем поэтому. Если тов. Преображенский имеет в виду партию, аналогичную левым эсерам, то ведь, как мы знаем из опыта нашей революции, ориентировка партии на диктатуру пролетариата не помешала нашему временному блоку с такой партией, когда она у нас создалась. Напротив, именно решительный и последовательный курс нашей партии на пролетарскую революцию и способствовал быстрому оформлению партии левых эсеров у нас.

Что касается того соображения тов. Преображенского, что, в отличие от нынешнего положения в Китае, у нас Февраль уже создал «условия для массовой организации рабоче-крестьянских Советов», то этот аргумент бьет мимо цели, ибо точка зрения Л.Д.[Троцкого], в полном соответствии с установкой Ленина после Февраля, не исключает возможности какого-либо дополнительного этапа бурж[уазно]-дем[ократической] революции. «Я допускаю,— пишет он,— что первый этап движения может в сокращенном виде повторить в известной форме уже пройденные этапы революции (например, какую-нибудь новую пародию на «общенациональный фронт» против Чжан Цзолина). Но этот первый этап будет достаточен разве только на то, чтобы дать компартии выдвинуть и провозгласить перед народными массами свои «Апрельские тезисы», т.е. свою программу и стратегию завоевания власти пролетариатом. Если же мы войдем в новый подъем, который будет развиваться несравненно более быстрым темпом, чем предшествующие, с запоздалой уже сегодня схемой «демократической диктатуры», то можно заранее дать голову на отсечение, что в Китае найдется очень много Лядовых[348], но вряд ли найдется Ленин, для того чтобы (против всех Лядовых) произвести тактическое перевооружение партии на другой день после революционного толчка».

Поэтому основная задача теперь в Китае, как и в России после Февраля 1917 г.,— «разделение линии мелкой буржуазии и наемного пролетариата» (Ленин, т. XX, с. 180). Это предлагает нам Л.Д.[Троцкий], и поэтому именно его установка в этом вопросе есть основа «Апрельских тезисов» для Китая.

20 сентября 1928 г.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх