• Сломанный меч
  • Путь к гибели
  • Загадочное место
  • В западне
  • Под кровом Немецкого дома
  • Аудиенция у папы
  • Немецкий госпиталь в Святой Земле
  • Путь в Пруссию
  • Меченосцы входят в Немецкий дом
  • К новым сражениям
  • Глава 6. Конец Ордена меченосцев.

    Сломанный меч

    Owe der gro?en leide,

    da? die reise ie wart bedacht!

    (Увы, к несчастью, в тот поход Задумали идти они!)

    Ливонская рифмованная хроника.

    Стихи 01908—01909

    Стояло лето 1236 года. Был торговый день. Ворота Риги открыты. Легкий ветерок нес с Даугавы свежесть и прохладу. Острые шпили церквей пронзали небо, словно стремясь отделиться от города, оторваться от земли с ее нескончаемой, скучной и мелочной суетой. Серые городские стены с прямоугольными башнями нависали над площадью, над пестрым многолюдьем. Городской рынок был наполнен гулом и оживлением. Немецкие, готландские и русские торговые гости, ливские рыбаки, латгальские и земгальские крестьяне, охотники, рижские умельцы-мастера — все со своим товаром. Ни в чем не было недостатка на рынке. Всего вдоволь. Особенно много посетителей было в лавках оружейников. Молодые и не очень люди в немецкой одежде ходили по рядам, примеривались, приценивались, кто к кольчуге, кто к наконечникам копий и стрел.

    Двое земгалов в простой одежде, с ножами за поясами, то и дело поглядывали на царившее вокруг оживление. Один из них, что помладше, с любопытством разглядывал немцев, ходивших по рынку. Он спросил старшего:

    — Ишь, сколько иноземцев... Это и есть тевтоны?

    — Да, из немецких земель люди, — ответил тот. — Никогда еще я не видел их так много вместе. Куда ни пойдешь, везде их встретишь. Все постоялые дворы заняты. Не иначе, к зиме затеют большую войну. Вот только куда двинутся?

    На Даугаве, со стороны устья, показались паруса большого корабля. Это был немецкий военно-торговый корабль. Через некоторое время он уже тяжело приваливался к берегу неподалеку от стен Риги. На берегу собрались зеваки посмотреть, с чем прибыл новый корабль. Приехавшие путники, у многих из которых на одежде нашиты кресты, с любопытством озирались вокруг. С корабля стали выводить коней, стаскивать на берег тюки и бочки. Всюду слышна немецкая речь:

    — Здорово опять оказаться на земле.

    — Смотри, какой здесь простор!

    — Да, видно, край не бедный. И как это Господь допускает, что такая земля все еще в руках каких-то язычников?

    — Бог не станет больше этого терпеть!

    — Эх, увидеть бы поскорее этих диких язычников, показать им силу креста!

    — И заодно получить отпущение грехов!

    — Говорят, после каждого похода рыцари нагружены добычей так, что самый бедный из них возвращается сказочным богачом!

    Большинство путников — пилигримы из Немецких земель. Для них это не простое путешествие. Священный долг, служба Господу! Сам папа благословил христиан на битву с язычниками. Цель их путешествия — Рига, форпост христиан в Ливонии.

    Прав был немолодой земгал. Готовилось большая война. Город был наводнен крестоносцами.

    Вечером в трактире, разгоряченные вином и утомленные бездействием, пилигримы до хрипоты кричали о том, что пора бы и выступить в поход. И кони готовы, и мечи наточены. Кое-кто плакался, что уже несколько месяцев здесь в Ливонии, а язычников еще и не видел. А ведь скоро надо возвращаться в Германию. И лето проходит. А когда же поход?

    С каждым днем пилигримов в Риге становилось все больше. С каждым днем воинственный пыл разгорался все сильнее. Только и было слышно: «На Литву!»

    * * *

    Ежегодно крестоносцы прибывали в Ригу, но, отслужив год и получив отпущение грехов, а также часть добычи от походов, они уезжали обратно в Германию. Их количество оценивается в 300—1000 рыцарей. Значительность произошедшей в 1236 году битвы позволяет предполагать, что именно тогда количество приезжих крестоносцев было максимальным.

    Путь к гибели

    Кто хочет жизнь сберечь свою, Святого не берет креста. Готов я умереть в бою, В бою за господа Христа.

    Фридрих фон Хаузен (погиб в III крестовом походе в 1190 г.)[109]

    Фридрих фон Хаузен (Friedrich von Hausen (Husen) — древний немецкий поэт «Весны миннезанга», имя которого впервые упоминается в документах в 1171 г. Воспевал служение прекрасной даме и романтику крестовых походов. Участвовал в крестовом походе с императором Фридрихом. Погиб в 1190 г. в битве при Филомелиуме, упав с коня, преследуя врага.

    Магистр ордена Меча Фольквин молча слушал, прикрыв глаза. От имени крестоносцев говорил знатный рыцарь фон Хазельдорф. С ним пришли многие другие пилигримы, предводительствовавшие среди крестоносцев, собравшихся в тот год в Риге. Фон Хазельдорф говорил с большим жаром, но магистр не слушал его. Он погрузился в свои мысли.

    Фольквин был уже не молод. Много лет прожил он в Ливонии. Сын немецкого графа, рыцарь по духу, когда-то он отправился в далекий край в поисках жизни, достойной рыцаря. Многие знатные юноши искали тогда славы и приключений на чужбине. Несказанной романтикой были овеяны рассказы людей, которым приходилось бывать в крестовых походах и повидать невиданные доселе земли. Странствия и служение прекрасной даме вдохновляли тогдашних поэтов на стихи, подобные тем, что писал славный рыцарь фон Кюренберг:

    Nu brinc mir her vil balde min ros, min isengwant,
    Wan ich muoz einer frouwen rumen diu lant:
    Diu wil mich des betwingen daz ich ir holt si.
    Si muoz der miner minne iemer darbende sin.
    (Несите мне доспехи!
    Седлайте мне коня!
    Любимая в далекий путь отправила меня.
    Отправлюсь я в далекий путь и стану ей милей.
    Пусть она тоскует вечно по любви моей.)

    Как нравились тогда Фольквину эти стихи! Да и материальная сторона рискованных предприятий была немаловажной, ведь многие рыцари добыли не только заслуги перед Богом, славу, но и богатства. Фольквин твердо решил пойти по пути славы. Ливонии, земле святой Девы Марии, нужны были воины для защиты поселившихся там христиан. Папа призывал христиан послужить благому делу. В Ливонии возник орден Воинства Христова или Меченосцев для постоянной тяжкой борьбы против язычества.

    Примкнув к братству ордена Меча, Фольквин быстро завоевал уважение и доверие братьев. В походах Фольквин всегда был храбр. В 1209 году после нелепого убийства первого магистра Венно, которого зарубил неистовый Викберт, не случайно именно Фольквину братья вверили бразды правления. Фольквин хорошо помнил тот день. Викберт пригласил магистра и священника ордена, Иоанна, в свой дом, обещая сообщить некие важные вести. Брат Викберт был храбрым мужем, но всегда пренебрегал дисциплиной и часто проявлял неуважение к орденскому уставу. Потому однажды даже был заключен в темницу братом Бертольдом из Венденского замка. Викберт после того покаялся, чем обрадовал остальных братьев. Тогда каждый меч был на счету. Горстка рыцарей в лесном краю должна быть единым кулаком. Иначе смерть. Но, видно, Викберт затаил злобу на орден. Когда магистр Венно и Иоанн пришли к нему, Викберт схватил свою страшную секиру и нанес магистру безжалостный удар. В безумной ярости Викберт отрубил голову и священнику ордена. Вне себя, весь забрызганный кровью, он выскочил из дома и побежал к ближайшей часовне. Вид огромной фигуры рыцаря, с всклоченными волосами и безумным взглядом, вызвал ужас у тех, кто видел его тогда. Там в часовне его и схватили братья. За свое страшное злодеяние Викберт был казнен. Конвент избрал Фольквина новым магистром меченосцев. И не ошибся. Фольквин оправдал доверие братьев. Владения ордена расширялись, власть ордена возрастала с каждым годом. Опытный муж, закаленный в боях, он командовал полками ордена в девятнадцати трудных походах против язычников. И вот теперь от него требовали возглавить новый большой поход на Литву. И причем немедленно.

    Граф фон Данненберг, вступив в разговор, слегка поклонился магистру:

    — Разве братья столь уважаемого ордена не призваны помогать в благородном деле искоренения язычества? Посмотрите, сколь много рыцарей изъявили готовность отправиться на священный бой. Надо держать язычников в страхе, нельзя оставлять их в покое.

    Голос графа гулко раздавался под сводами зала.

    Фольквин знал, что крестоносцы рвутся в бой. Но время они выбрали неподходящее. В зале воцарилось молчание. Фольквин покачал головой:

    — Не стоит торопить события. Ваши воины не знают здешних мест. Лето проходит, скоро начнутся дожди, когда те немногие дороги, что есть в нашем краю, станут непроходимыми.

    — Тем более, следует поторопиться! — воскликнул фон Хазельдорф, — Пока тепло, и не развезло дороги. Обрушимся на литовцев неожиданно.

    — Славные рыцари, поймите, я предводительствовал во многих походах. Воевать надо зимой. Недаром литовцы и русские всегда нападают зимой. И пусть мороз, студеный ветер, прохватывающий до костей, пусть железо шлемов примерзает к лицу. Все это можно стерпеть ради того, чтобы спокойно гнать коней по скованным морозом болотам. Конный рыцарь в битве — это большая сила. Литва прячется за труднопроходимыми лесами и болотами. Попасть туда можно, пройдя у рубежей земгалов. Богатая Земгалия, враждебная и настороженная. И слово это значит «край, конец земли»'. А за землей — болота, пустоши.

    ' На самом деле это не так. Латышское слово «Zemgale» происходит от «zem» («под», «снизу») и «gals» — «конец» и обозначает «нижняя (низкая) сторона», «край». По аналогии образовано слово «Latgale» (Латгалия, «край латов (леттов)»). Некоторые историки, правда, считали, что слово «Zemgale» восходит к словам «zemes gals» («край земли»). Но и название проживавших поблизости литовских племен жемайтов также происходит от литовского слова «под», «снизу», а не от края земли. Кроме того,

    Но разве это объяснишь? Алчность заслоняет все. Приезжие рыцари зашумели наперебой:

    — У нас огромное войско. Нам нечего бояться. Все язычники разбегутся, едва только мы выступим!

    Граф Данненберг с поклоном вышел вперед:

    — Почтенный магистр! Вы видели в Риге, сколько у нас сил. Такого количества крестоносцев здесь не помнят. Все, как один, готовы к битве! Но без опыта ордена нам невозможно. Мы просим вас возглавить наш поход. Многие крестоносцы должны к осени возвратиться на родину. И этот поход для них очень важен. Бедные рыцари ропщут. Ни одного похода за год, а, значит, нет и добычи. Они жаждут поправить дела. Зачем же ждать зимы?

    Фольквин удивленно поднял брови:

    — Вы все думаете, что вас ждет легкая прогулка за несметным богатством. Это не так. Мы здесь заняты тяжким трудом обращения языческих душ к Господу нашему. Потом и кровью достается богатство ордена. Много лишений придется перенести в походе. Жестокие битвы впереди.

    — За этим мы сюда и пришли, — воскликнули в один голос рыцари. — Со славой вернемся в Германию!

    — Хорошо, — неохотно проговорил Фольквин. — Раз вы так просите, мы возглавим поход. Братья Меча всегда готовы к бою. Но одних крестоносцев и братьев ордена мало для такого предприятия. Дайте мне немного времени, я соберу полки в подвластных ордену землях. Новообращенные христиане хорошо знают край и помогут ордену. А также обратимся к помощи союзников. Вот тогда будет вам и добыча. Я поведу вас.

    Слова магистра были встречены всеобщим гулом одобрения.

    существует подобным же образом созданное название страны Нидерланды, которое также переводится как «низкие земли» от слов «nieder» («низкий», «снизу») и «Land» («край»).

    * * *

    Началась спешная подготовка к большому походу. Магистр Фольквин написал грамоты, скрепив печатью ордена. Нахлестывая коней, поскакали гонцы к эстам, лат-галам, ливам. Отправились гонцы и во Псков с просьбой магистра помочь ордену в битве с безбожной Литвой. Из замков первыми начали прибывать отряды орденских рыцарей. Каждый из воинов вел с собой двух, а то и трех коней. С рыцарями были их слуги и оруженосцы.

    С каждым днем в Риге становилось все многолюднее. К городу стекались полки латгалов и эстов. Они стали лагерем возле Риги. Союзный Псков прислал в помощь сильный отряд в двести всадников. Магистр порадовался прибытию опытных русских воинов, не раз уже бившихся с литовцами. Войско росло на глазах. Приезжие крестоносцы в восхищении смотрели на приготовления.

    То и дело слышались возгласы:

    — Ты видел? Пришел псковский полк. А сколько ливов, эстов и латгалов! Да, поистине, мощь христианства велика. Под рукой ордена мы не можем не победить! На Литву!

    — Конечно, победим. На Литву!

    Полки все прибывали и прибывали, как свидетельство могущества меченосцев в Ливонии. Казалось, весь край всколыхнулся по призыву магистра.

    Между тем, ливонское лето подходило к концу. Дни становились короче. Все чаще хмурилось небо, и холодный ветер дул с Балтики. По тайному приказу магистра в замках на берегах Даугавы по пути следования шла спешная заготовка провианта для многочисленного войска. Прокормить несколько тысяч человек — дело нешуточное. Соседи-язычники не могли взять в толк, для чего все это. Никому в голову не могло прийти, что орден пойдет воевать в такое время, перед распутицей. К началу сентября войско было готово.

    * * *

    Вот такая картина начала похода 1236 года рисуется по тексту ливонского хрониста. Да, конечно, для тяжеловоо-руженого рыцарского войска поход в лесной болотистый край в сезон затяжных дождей был полон трудностей. Но не только алчность и жажда подвигов заставляла крестоносцев спешить с началом военной кампании. Не только из уверенности в непобедимости многочисленного войска, вооруженного в передовых традициях Европы, не послушали командиры прибывших в Ригу пилигримов доводов рассудительного Фольквина и решили идти в поход, не дожидаясь зимы.

    Столь неудобное время было выбрано не случайно.

    Другой источник, Ипатьевский летописный свод, сообщает нам о событиях, происходивших вдали от Литвы и Ливонии и, на первый взгляд, совершенно не имеющих отношения к объявленному в Риге грандиозному походу.

    Далеко на юге волынский князь Даниил вел войну за Галич с черниговским князем Михаилом. На стороне последнего выступал князь Конрад, правитель Мазовии. Но их совместный поход против Даниила не удался из-за измены половецких отрядов, и тогда волынский князь решил нанести ответный удар. Он призвал на помощь давних верных союзников — литовского князя Миндаугаса с его дружиной. Вместе с ним свою рать прислал и правитель соседнего с Литвой Новогрудка Изяслав. Союзники должны были напасть на земли Конрада, пока сам Даниил отправится за поддержкой к королю Венгрии. Летописец так и сообщает, что Даниил «возведе» на Конрада Мазовецкого «лит-ву Миндовга, Изяслава Новгородского». Нападение, скорее всего, было удачным: союзники Даниила захватили добычу и нанесли урон владениям мазовецкого князя.

    Казалось бы, какое все это имеет отношение к крестовому походу на Литву, к которому готовились в Риге? Но, согласно летописи, это событие произошло в том же 1236 году. Участвовавший в военной кампании знаменитый Миндаугас, будущий король Литвы, возможно, уже тогда занимал великий стол либо был ближайшим претендентом на него. Но почти не вызывает сомнения, что он повел на помощь Даниилу великокняжескую дружину. Переход войска из Литвы до Волыни, еще с остановкой в Новогрудке, где к нему присоединилась дружина Изяслава, затем путь на Мазовию, разорение земель Конрада, приход назад во Владимир Волынский — все это должно было занять немало времени. И если кампания началась в разгар лета, то к моменту выступления из Риги многочисленного войска рыцарей креста ушедшая княжеская дружина в Литву еще не вернулась.

    И, нет сомнения, что в Риге об этом знали. Ведь прибывавшие из разных концов Европы крестоносцы уже были осведомлены и об участии Конрада в усобной войне на Руси, и о союзной помощи Литвы Даниилу. А, значит, если поспешить и не слушать осторожного Фольквина, можно захватить большую добычу и причинить язычникам страшный ущерб, не рискуя столкнуться в поле с великокняжеской литовской ратью. Практически беззащитным ляжет к ногам воинов Христа последний оплот язычества в Прибалтике. Ведь основная цель подобных грандиозных грабительских рейдов именно в том и состояла: пройти, не встречая сопротивления, сжечь и уничтожить все, что нельзя забрать с собой, устрашить противника так, что он сам явится в Ригу, прося мира и крещения.

    А если ждать до зимы, войско Миндаугаса успеет вернуться из Мазовии, и поход уже не станет легкой прогулкой за добычей. Литовский князь, наверняка, решился после прошлогоднего разорения рыцарями Нальши идти в столь далекий рейд, именно в расчете вернуться к зиме, когда опасность нового нападения наиболее вероятна. Вот почему так торопились рыцари, невзирая на тяготы похода, которые могла им принести прибалтийская осень!

    * * *

    После молебна в Риге, который провел сам епископ, магистр Фольквин дал знак к выступлению. Затрубили рога, загрохотали барабаны. Воины тронули поводья. За городом Фольквин и другие предводители похода, среди которых были Данненберг и Хазельдорф, отъехали в сторону, чтобы увидеть все полки. Первыми скакали разведчики. Это был небольшой отряд легковооруженных всадников, который должен был указывать путь остальным. Сразу за разведчиками показались стяги крестоносцев. Их было великое множество, наверное, не менее тысячи. Щиты с разноцветными гербами, копья с флажками. Среди крестоносцев царило оживление. Они дождались своего часа. Настоящий крестовый поход! Будет о чем рассказать дома в Германии. В рядах рыцарей слышались разговоры, веселые выкрики. Весь город вышел провожать объединенное войско. Горожане толпились по краям дороги, что тянулась на юг вдоль берега спокойной Даугавы, приветствуя уходящее войско.

    Копыта множества коней подняли над дорогой длинное облако белой пыли. Вслед за крестоносцами взвился стяг ордена. Братья в белых плащах с нашитыми красными крестами и мечами ехали молча, сплоченными рядами. Привычные к походам суровые воины спокойно смотрели вперед, уверенно направляя коней. Меченосцы ехали налегке. Их тяжелые доспехи и запасные копья везли в обозе. Отдельным полком следовали орденские слуги и оруженосцы. Потом показались значки и стяги крещеных эстов, которых много собралось из разных земель этого края. Целый лес копий поднимался над их походными порядками. Хоругви псковского полка плыли над толпой. Статные всадники в блестящих кольчугах под плащами и сверкающих шлемах весело переглядывались между собой. У каждого был меч и копье, за плечами — луки.

    После псковичей мимо магистра прошел полк рижского епископа. Его составляли рыцари, состоявшие на службе у епископа, его ленники. Они, как и братья ордена, постоянно жили в Ливонии, но при этом не были монахами. За рыцарями проследовали их слуги и оруженосцы. Шум в толпе провожающих усилился, когда пошли рижане. Полк, сформированный и снаряженный Ригой, шел под своим стягом. Горожане провожали своих родных в большой поход. После рижан прошли отряды ливов. Полк латгалов замыкал это внушительное шествие. Белая пыль, поднята копытами коней и ногами пеших воинов, еще долго держалась в осеннем воздухе.

    — Да, с такой силой мы непобедимы, — воодушевившись, заметил граф Данненберг. Фольквин ничего не ответил. Только неопределенно покачал головой и, пришпорив коня, быстро поскакал вслед уходящему войску.

    * * *

    Дорога сначала шла вдоль правого берега Даугавы, вверх по течению. Полки растянулись в пути в длинную непрерывную ленту. Позади громыхали повозки, груженые припасами, копьями, стрелами. Тяжелое вооружение рыцарей было в тюках, навьюченных на запасных коней. Возбуждение не покидало крестоносцев. Начало пути не предвещало никаких неприятностей. Путь шел по землям, подвластным ордену. Вблизи орденских замков можно было спокойно делать привалы, не опасаясь неожиданных нападений. Миновав Лиелварде, Айзкраукле и Кокнесе, крестоносцы благополучно переправились через Даугаву. Дальше простирались земли селов. Все было спокойно. Магистр отдал приказ быть настороже и выслал разведку вперед. Никаких признаков неприятеля не было видно. Крестоносное войско продолжало движение.

    Леса сменялись, лугами, крестоносцы переходили вброд многочисленные речушки и ручьи. Пройдя через Селию, войско придвинулось вплотную к литовским рубежам. Усталые после долгого пути, крестоносцы расположились лагерем на опушке леса. Разведчики донесли магистру, что неподалеку находится литовское селение. Наутро крестоносцы всей мощью обрушились на приграничные области. Литовские земли были застигнуты врасплох. Лесные селенья занялись огнем. Дым застлал полнеба. Отряды железных всадников наводнили округу. Ничего не подозревавшие литовцы гибли, не успев схватиться за оружие. Начались грабежи и кровопролития, как это всегда бывает на войне. Крестоносцы захватили множество пленников. Слуги едва успевали вязать полон веревками. Огромные толпы рыцарей носились, словно злые духи в своих глухих шлемах, мимо пепелищ. Завидев за деревьями дым, жители соседних селений бросали пожитки, уходили в леса. На много верст кругом все опустело. За несколько дней огромное войско превратило благополучный край в пустыню. Там, где огненным вихрем прошлись жестокие латники, не оставалось ничего живого. Пепел и кровь, повсюду тела погибших. Крестоносцы, впервые участвовавшие в походе, были вне себя от радости и возбуждения. Они не рассчитывали на столь легкую победу. Почти никакого сопротивления! И сколько добычи!

    Крестоносцы не могли видеть, как за едким дымом пожарищ, за дремучими лесами и болотами копились литовские силы. Гонцы из разоренных мест уже сообщили князьям о нежданном нападении крестоносцев. Грозная весть молнией разнеслась по Литве. Повсюду начались военные сборы. Княжеские дружинники седлали коней. Ополченцы брали свои тяжелые палицы. За лесами возле одного из княжеских замков вырос большой военный лагерь. Воеводы с князьями думали, как удобнее нанести пришельцам удар. Жемайтийский князь Викинтас, взявший на себя руководство походом, предложил перехватить войско на обратном пути в Ригу, когда они будут идти через пограничную же-майтийскую землю Сауле, за которой уже начинается подвластная крестоносцам Восточная Земгалия. Он сказал:

    — Враги уже опустошили Литву. Немецкое войско вот-вот повернет назад. Надо выслать разведку, чтобы проследить, какой дорогой они станут возвращаться. Пусть разведчики идут за ними по пятам. Не выпустим врага. Им за все воздастся. Пяркунас отомстит за своих детей!

    Тем временем воеводы продолжали приводить новые отряды всадников. Бряцанием оружия и ржанием множества коней наполнился литовский лагерь.

    Литовские боги готовили свой ответный удар.

    * * *

    Да, случилось именно то, на что никак не рассчитывали крестоносцы. Литовцы, несмотря на отсутствие великого князя и его дружины, решили дать отпор явившимся на их земли с огнем и мечом рыцарям креста. И не просто решили, а осмелились выйти на сражение.

    Ни один источник не называет прямо имени князя, возглавлявшего литовских воинов в знаменитой битве. Возможно, сами павшие в сражении меченосцы и пилигримы так и не узнали, под чьим знаменем литовская рать преградила им путь в роковое весеннее равноденствие 1236 г. Кто же такой князь Викинтас Жемайтийский, и почему именно ему историки приписали великую победу в великом сражении? Были ведь в Литве и другие более известные имена...

    В 1249 году, спустя 13 лет после битвы при Сауле, в Литве началась усобная война между великим князем Миндаугасом и его племянниками Таутвилой и Гедвидасом, в которую, на стороне последних, активно вмешались соседние державы — Галицко-Волынская Русь и Ливония. И именно князя Викинтаса, приходившегося Таутвиле и Гедвидасу дядей по матери, Даниил Галицкий отправляет послом в Ригу для переговоров о союзе против Миндаугаса. И магистр, и рижский епископ приняли жемайтийского князя. Предложенный им от имени Даниила договор был заключен. Но при этом дан был галицкому князю такой странный ответ: «яко тебе деля миръ створимъ. со Выкынтомъ. зане братью нашоу многоу погоуби». То есть только ради союза с Даниилом ливонский магистр Андрей Штирлянд сел за стол переговоров с Викинтасом, несмотря на то, что большое количество братьев-рыцарей пало от его руки. И сам магистр жаждал скорее мести, чем дружеской беседы с этим князем. Где же и когда случилось столь крупное сражение, в котором жемайтийский князь мог нанести рыцарям такой серьезный урон? Только в 1236 году при Сауле. Потому что иных столь же крупных битв и столь же тяжелых поражений немецких рыцарей за все предшествующие годы не происходило. Вот почему именно Викинтаса считают главным героем Саульской битвы.

    То, что именно он в отсутствии Миндаугаса возглавил сопротивление, нет ничего удивительного. Жемайтия была второй по величине землей Литовского великого княжества, и, возможно, ее князь считался вторым по значению лицом в государстве. Не только по зову сердца, но и по долгу службы мог он принять на себя командование литовским войском.

    К 1236 году Викинтас был уже не так молод. Впервые он упоминается в 1219 году, когда вместе с другими литовскими князьями принимал решение о союзе с Волынским княжеством. То есть к моменту битвы при Сауле ему было за 30. Несомненно, он уже имел большой боевой опыт, и возможно, что не раз участвовал в стычках с немцами. Он знал военную мощь меченосцев, пришедших на литовскую землю своим лучшим и почти полным составом, знал и о множестве присоединившихся к ним пилигримов из Германии, и о местных ополченцах. Противостоять такой армии, казалось, мог только сумасшедший. Обычно грабительские кампании с привлечением столь значительных сил для братьев-рыцарей оставались безнаказанными, так как местные князья просто не решались выйти с таким большим войском на открытый бой, старались скрыться в замках или лесах, ожидая, пока противник, награбив добычи, уйдет сам. В лучшем случае братья могли ждать скорого ответного рейда. Но почему князь Викинтас все же решился на битву?

    «Как повадится волк по овцам, то вынесет по одной все стадо, если не убить его», — сказал когда-то своей дружине древлянский князь Мал, узнав, что жадный князь Игорь идет в его землю за второй данью. Наверное, с такими же словами обращался к литовским воинам и князь Викинтас. Он знал, что за этим походом последует другой, еще более жестокий, затем третий... Он помнил, что так же начиналось покорение соседней Эстонии. В замке Межотне, в восточной Земгалии, уже сидят орденские братья. К самым границам литовского государства подступили их владения. Нет сомнений, что для алчных рыцарей христианского бога это не последний рубеж. Не просто военных трофеев хотят они, их главной добычей станет литовская земля, если сейчас не преподнести им хороший урок. И как не вовремя призвал волынский князь дружину Миндаугаса выполнять союзнический долг!

    Что ж, дать врагу уйти, дождаться возвращения великого князя, а затем совершить поход отмщения? Но тогда придется сражаться на чужой земле. Виестурс Земгальский попытался, но потерпел поражение, сам едва избежал плена. Нет, если биться, пусть и «в мале дружине», но здесь и сейчас, не дав врагу уйти из Литвы с добычей. Заставить непрошеных гостей вспомнить 1208 год, когда «на горе обратилась арфа рижан», впервые познавших горечь поражения на литовской земле.

    Некоторые историки оценивают численность литовского войска, вышедшего навстречу крестоносцам при Сауле, как несколько большую, чем у нападавших. С этим вряд ли можно согласиться. Разбитое в прошлом походе войско князей Нальши еще не оправилось от поражения, лучшие из лучших воевали в Мазовии. Лишь собственную жемайтий-скую дружину, полки некоторых других удельных князей да легковооруженных ополченцев Викинтас мог реально вывести в поле. Если оценивать общие силы литовского государства в 3,5—4 тысячи воинов, то на битву при Сауле могло выйти чуть более двух тысяч. Западные хроники оценивают той же цифрой только число павших в битве пилигримов! Даже, если она завышена, несомненно, что крестоносцы, а не литовцы имели численное превосходство. И уж тем более не вызывает сомнений, что немецкое войско превосходило литовцев по военному оснащению. Ведь самой экипированной в Литве была дружина великого князя, а она-то как раз и отсутствовала.

    И все-таки Викинтас решился. На его стороне была родная земля и родные боги, что, вобщем-то, в сознании язычника были понятиями тождественными. Видимо, с самого начала вторжения он разослал разведчиков и неотступно следил за каждым шагом врага. Потому-то он точно знал, что, беспрепятственно разорив Литву и отяготив свое войско несметными трофеями и пленными, магистр Фольквин решил возвращаться назад через Восточную Земгалию, путь в которую неизбежно вел его войско сквозь Саульскую землю. Именно там решил Викинтас устроить противнику достомную встречу. Пока крестоносцы разоряли Литву, у него было время не только для того, чтобы собрать силы, но и для выбора места сражения — такого, где преимущества тяжелой рыцарской конницы превращались в недостатки. И такое место, окруженное болотами и непроходимыми лесами, было найдено.

    Загадочное место

    kein Soule sie karten wider durch bruch und uber heide.

    (На Сауле путь возвращенья Их шел, среди кустов, болот.)

    Ливонская рифмованная хроника.

    Стихи 01906—01907

    Битва при Сауле широко известна в истории Балтии. Историки уже много лет выдвигают различные гипотезы о том, где могло произойти битва, оказавшая большое влияние на ход исторических событий в Ливонии. В Ливонской рифмованной хронике, повествующей о разгроме ордена в 1236 году, только один раз упоминается название места, причем звучит оно по-немецки как Soule: «Они возвращались по направлению к Соуле» (kein Soule sie karten wider). Где эта унылая безрадостная равнина с заболоченными лугами и кустарниками по берегам реки? И было ли там какое-то селение? Определить, где находится это Сауле, сейчас сложно. В Латвии и Литве есть немало топонимов с названием Сауле, что по-латышски значит «солнце». По-литовски солнце также называется saule. В средние века теперешний литовский город Шяуляй носил имя Sauii.

    Существуют две основные гипотезы, определяющие место сражения. По одной из них, битва могла произойти недалеко от Шяуляя, на территории современной Литвы. Эта гипотеза распространена достаточно широко, у нее немало сторонников. 'Гак, например, авторитетный советский историк И.Т. liainyro писал: «В 1236 г. в Ригу прибыло много рыцарей, предпринявших затем большой поход на Литву. Поход окончился полным поражением; немецкие захватчики в битве под Шавлями (Шяуляй) были разбиты наголову»[112].

    В интереснейших лекциях по истории Руси И.Н. Данилевский, говоря о битве при Сауле, также связывает ее с литовскими Шяуляй:

    «За шесть лет до сражения на Чудском озере немецкое рыцарство потерпело сокрушительное поражение под Шауляем»[113]. Похоже, эта точка зрения преобладает в современной научной и справочной литературе. Электронная энциклопедия КМ утверждает: «Сауле (Saule) (современный Шяуляй), место битвы объединенного войска литовцев и жемайтов с Орденом меченосцев 22.9.1236, закончившейся поражением рыцарей и ликвидацией ордена».

    И. Штерне в своем исследовании о крестовых походах в Латвии также принимает гипотезу о том, что битва состоялась возле Шяуляя[114].

    Действительно, географически город Шяуляй расположен так, что мог бы быть местом знаменитой битвы. Он находится примерно в пятидесяти километрах от современной границы с Латвией. В этом краю, богатом историческими событиями, происходило множество различных битв.

    Некоторые латвийские ученые приводят ряд доводов против указания Шяуляй как места кровопролитной битвы. Так, например, Дагнис Дедумиетис считает, что само название Soule из Рифмованной хроники не может отождествляться с Шяуляй. Он задается вопросом, почему литовское Sauji превратилось в Soule? Сторонники шяуляйской версии считают, что в куршском и верхнелатышском говоре литовское название Sauli в средние века могло произноситься через «s». «Однако непонятно, почему немцы восприняли именно это, своеобразно произнесенное куршское или верхнелатышское название. Кроме того, слово Sau}i в древненемецком языке не могло иметь окончание «е». Это скорее свидетельствует о том, что упомянутое в Рифмованной хронике «Soule» не подразумевается как Шяуляй[115].

    Согласно второй версии, битва произошла в районе Вецсауле на территории современной Латвии, в древней Земгалии. Ливонская хроника Германа Вартберга гласит: «После многих славных и счастливых битв с неверными, магистр Вольквин, в предпринятом им походе против неверных литовцев, был убит теми литовцами вместе с господином Газельдорпом и графом Даненбергом, пятьюдесятью орденскими братьями и множеством верующаго народа в Саульской земле, в день св. Морица и его сомучеников (22 сентября 1236 г.)»[116].

    Речь здесь идет не о конкретном населенном пункте, а о целом районе — terrum Saulorum. В примечаниях переводчика Эрнста Штрельке к изданию Хроники Вартберга на русском языке 1879 года указано, что Саульская земля — это «местность Раден около Бауска, зовется по-латышски Сауле».

    Для переводчика хроники не было сомнений в названии и определении места битвы. Это Сауле на территории современной Латвии. Я. Юшкевич, опубликовавший в 1926 году статью под названием «Битва при Сауле 22 сентября 1236 года», также считал, что знаменитое сражение произошло на берегах реки Сауле в районе Вецсауле (Старое Сауле) на территории современной Латвии.

    Какая же версия более логична? Да, не исключено, что Сауле — это теперешняя Вецсауле в Земгалии. Земгалия тогда еще не была полностью покорена. Во всяком случае, в грамоте, датированной апрелем 1254 года, упоминается земля под названием Саулен. Документ закрепляет раздел земгальского края Упмала между архиепископом рижским Альбертом, магистром Эберхартом фон Сейне при участии Рижского капитула. Вторая часть земель, которые должны отойти к архиепископу, включает территории «по другой стороне от Мемеля, между ним и Земгальской Аа, до леса Вере, и по обоим берегам реки Земгальской Аа до границ земель Опитен и Саулен»[117].

    Но, как бы ни казалось на первый взгляд, этот документ работает как раз на шяуляйскую версию: упомянутую здесь землю Опитен можно вполне отождествить с литовской землей Упите, действительно примыкающей с востока к земле Саулен — Шяуляй и частично граничащей на севере с восточной Земгалией. К тому же в нем прямо говорится, что земля Саулен граничит с подлежащей разделу земгальской территорией, а не входит в нее. То же самое можно сказать и о Шяуляйской земле — это край земгальско-ли-товского пограничья.

    Локализуя «errum Saulorum», следует обратить внимание и на относительную географическую близость Шяуляя и Вецсауле. «Земля Сауле» могла охватывать и юго-восточную Земгале, и северо-восточную Жемайтию: топоним этот мог вообще уходить корнями в глубокую древность, когда земгалы и жемайты были единым народом. Этимология имени «Земля Сауле» — «Солнечная земля» означает не что иное, как «полуденный» край. Лингвистический аргумент сторонников латвийской версии также неубедителен. Мы не знаем точно, как в XIII веке звучало название Шяуляй. Все упомянутые выше варианты «Шаули» или «Шавли» гораздо более поздние. А этимология названия города все равно восходит к литовскому «saule» — «солнце», значит, изначально оно могло звучать только так.

    Не выдерживает критики и предположение, что крестоносцы вряд ли зашли так далеко в глубь Литвы, чтобы оказаться у Шяуляя. Граница между земгалами и входившими в состав Литовского государства жемайтами в XIII веке была сильно сдвинута на юг и проходила как раз по линии современных городов Мажейкяй — Шяуляй — Пакруонис. И таким образом, именно Шяуляй оказывается пограничной литовской (жемайтийской) крепостью, а Вецсауле отодвигается сильно вглубь восточноземгальской территории. Дальность же маршрута 1236 года не вызывает сомнений. Хронист прямо говорит, что крестоносцы разоряли собственно Литву, а не приграничную Налыну, как в прошлом походе. Да и не мог никак их обратный путь из Нальши лежать ни через Шяуляй в Жемайтии, ни через земгальскую Вецсауле.

    Вывода о том, что битва произошла на территории Земгале, не позволяет сделать и самый главный наш свидетель — Рифмованная хроника. В ней не содержится никакого намека на то, что войско крестоносцев покинуло пределы Литвы, прежде чем встретилось с противником. Подтверждает это само описание хода сражения. По нему ясно видно, что литовское войско не гналось за крестоносцами, а преградило им путь, то есть ожидало их в заранее избранном месте. Рыцари оказались в столь неудобном для битвы положении именно потому, что место сражения было навязано им литовцами. В хронике они напрямую говорят об этом своему командиру Фольквину, отказываясь биться в непригодных для конницы условиях. Трудно себе представить подобные военные маневры литовской рати по территории Восточной Земгале, где расположена Вецсауле. Во-первых, литовцы вряд ли могли настолько досконально знать чужую территорию, чтобы выбирать на ней место битвы и ожидать там вражескую рать, во-вторых, восточная Земгале в момент битвы при Сауле контролировалась меченосцами, что делает это предположение и вовсе фантастическим.

    Так что намного более убедительной выглядит версия, утверждающая, что битва произошла неподалеку от литов-ско-земгальской границы, в земле Шяуляй на северо-востоке Жемайтии. Князь Викинтас прекрасно знал родной край, знал все пути и тропы, по которым могло пройти такое большое вражеское войско с добычей. Ему ничего не стоило найти самое выгодное для себя место засады.

    Литовский историк Э. Гудавичюс на основе той же Рифмованной хроники попытался реконструировать то, что происходило непосредственно перед битвой. По его мнению, первыми преградили путь войску крестоносцев дружины жемайтийских князей самой Саульской земли. Именно их, согласно исследователю, увидели крестоносцы первыми «у одного ручья», как сообщает хронист. Действительно, по тексту источника можно понять, что сначала вражеское войско встретил литовский сторожевой полк. И вполне вероятно, что как раз этим передовым отрядом командовали местные князья. Быть может, они и подсказали своему командиру и «старейшему» место битвы. Их имена также есть среди тех, кто заключал в 1219 году союз с Волынью — это братья Висмантас, Гедвила и Спрудейка Булевичи. Э. Гудавичюс, на основании изучения топонимики, связанной с именами этих князей, поместил их вотчинные владения в Шяуляй. Они подошли к месту битвы вечером 21 сентября, а основное войско Викинтаса, считает историк, подтянулось лишь к утру перед началом сражения. Может, так оно и было. Хотя, скорее всего, литовская рать уже стояла за спиной сторожевого отряда в полной боеготовности и лишь ждала от него сигнала. Но так или иначе, утром 22 сентября, в литовский языческий праздник осеннего равноденствия, посвященный богине Жямине — Матери-Земле, жемайтийская ловушка была захлопнута. До сих пор не знавшее крупных поражений войско братьев Меча вместе с многочисленными пилигримами и ополченцами прежде покоренных земель, нагруженное богатой добычей и пленниками, приближалось к гибели.

    В западне

    Вся жизнь — боевая страда: Походный разбить бивуак, Стеной обнести города, Добыть больше шлемов и шпаг — Господь, не неволь Ждать лучшей из доль: Любовных услад Мне слаще звон лат.

    Бертран де Борн (1140 — ок. 1215)[116]

    Небо хмурилось по-осеннему. В войске крестоносцев царило ликование. Всего несколько дней похода, и такая богатая добыча! Сразу отяжелевшее и неповоротливое войско медленно двинулось в обратный путь из разоренного края. Полки далеко растянулись вдоль дороги. Временами моросил мелкий дождик. Веселье в рядах крестоносцев не утихало. Громкие разговоры, смех. Только и было слышно:

    — Язычники получили хороший урок!

    Бертран де Борн — провансальский рыцарь и трубадур. Участвовал в многочисленных междоусобных войнах.

    — Да, Бог покарал их за то, что не хотят признавать света истины.

    — Вот, смотри, какое ожерелье. Я отвезу его своей невесте.

    — Теперь можно с чистой совестью возвращаться в Германию. Никто не сможет упрекнуть нас в трусости.

    — Мы сослужили хорошую службу Господу нашему!

    — Теперь я смогу построить новый дом на родине. Кто-то в рядах крестоносцев завел веселую песню.

    Ехавшие рядом подхватили ее.

    Напряжение нескольких дней сменилось благодушной расслабленностью. Самое трудное осталось далеко позади. Медленно шло войско. Позади тянулись толпы пленных, пастухи гнали табуны литовских коней.

    После нескольких переходов латгальские полки покинули войско, повернув в свои земли. В Риге им нечего было делать. С ними ушли восвояси и эсты. Остальные продолжали путь. Впереди показалась река. Надо было найти брод и переправиться через нее. А там и до владений ордена рукой подать.

    Однако Фольквин все время был мрачен. Тревога не покидала его. По обеим сторонам дороги потянулась скучная и однообразная равнина с болотами, поросшими кустарниками.

    — Как называется эта местность? — спросил граф Даннен-берг, подъехав к магистру.

    — Кажется, Соуле или Сауле. Не скажу точно. Скорее бы проехать ее.

    — А что так? Ведь все идет отлично. Поход удался!

    — Вот именно, — заметил Фольквин. — Глупо воевать в болотах.

    — Воевать? Да язычники еще долго не опомнятся от разгрома!

    — Вы их не знаете. Возможно, они собираются с силами.

    Вдали показался поросший кустарником берег небольшой реки. Из-за деревьев вынырнула кучка всадников. Старший дозора, ехавший впереди войска, развернулся, резко пришпорил коня и на всем скаку подлетел к магистру.

    — Неприятель! — крикнул рыцарь, указывая в сторону реки. Но в предупреждении уже не было необходимости. Все прекрасно видели, как вдоль берега носились многочисленные конные отряды литовцев.

    — Литовцы! Литовцы! — гулом разнеслось среди крестоносцев.

    Фольквин понял, что путь назад отрезан. Этого он и опасался. Недаром враг поджидал именно здесь. По краям дороги болота. Повернуть назад невозможно — это путь по сплошному пепелищу. А обозы тяжелые, тысячи пленных,

    Веселье крестоносцев сменилось тревожным недоуменьем. Все было хорошо. Казалось, вот она — птица удачи. Добыча в руках. И вдруг они оказались перед лицом большого вражеского войска. Что же теперь, биться?

    Фольквин решил: надо прорываться вперед к Риге. Несмотря на тревогу в душе, он верил в мощь рыцарства. Он собрал предводителей всех полков:

    — Настал час битвы! Единственный выход — сразиться сейчас с врагом.

    Но рыцари заупрямились. Фон Хазельдорф воскликнул:

    — Разве это место для битвы? Нам нужно отойти на более удобные позиции. Вся сила нашей конницы здесь теряется.

    Фольквин вскинул голову:

    — Я говорил вам об этом в Риге. Но куда отходить? Обратно в литовские леса, в разоренный дочиста край, да еще с неприятелем за плечами? Нет. Мы должны собрать все силы в кулак и навалиться на литовцев всей мощью. Как только сомнем первые ряды неприятеля, бой, считай, выигран. Нам только бы прорваться к броду. А дальше спокойно продолжим свой путь. Часть войска будет сражаться в пешем строю.

    Но рыцари не соглашались:

    — Что, нам пешими драться? Как мы без коней? Кто мы тогда?

    И куда только девался недавний боевой пыл? У многих в тот момент в мыслях было: «С чем же мы вернемся, что привезем домой, в Германию?»

    Рассердившись, магистр воскликнул:

    — Вы что, хотите все свои головы сложить вместе с конями?! Ну, ладно, завтра будет видно. Уже темнеет. Отходить не станем. Будем биться. Постройте своих людей в боевой порядок. Ночевать будем здесь. Строя не покидать. Враги могут напасть в любое мгновение.

    На землю спустилась холодная осенняя ночь. В лагере литовцев долго не прекращались шум и движение. Понемногу все стихло.

    Большая часть ночи прошла для крестоносцев в сумрачной тревожной полудреме. Рыцари, облачившись в тяжелые латы, не покидали седел. Усталость от дневного перехода давала о себе знать. У реки вся равнина светилась огнями костров неприятельского лагеря. Перед рассветом густой холодный туман плотной белой пеленой накрыл оба лагеря. В этом тумане все принимало вид расплывчатый и иллюзорный. Всадники в глухих железных шлемах, напоминающих горшки, имели вид причудливый и пугающий. Казалось, будто какие-то страшные духи собрались здесь, в унылом краю среди болот. Ночное наваждение, которое должно развеяться с первыми лучами белого балтийского солнца. Но это были живые люди. Продрогшие и измученные ночным ожиданием нападения литовцев, крестоносцы надеялись, что враг все же не осмелится напасть на тяжеловооруженных рыцарей. Может быть, еще удастся найти другой путь, другой брод и вернуться в Ригу.

    * * *

    Туман еще не рассеялся, когда литовцы изготовились к бою. Сердца воинов горели жаждой мщения. Теперь сил было достаточно, и князья решили напасть первыми. Только одно было у всех в мыслях: «Чужеземцев перебить. Полон отобрать». Викинтас быстрым движением вытащил из ножен меч и со свистом прочертил им круг в воздухе, точно хотел изрубить последние клочки тумана, скрывавшие рыцарей. Устрашающий вой разорвал сырую настороженную тишину. Лавина литовских всадников, размахивавших мечами и тяжелыми палицами стремительно сорвалась с места и помчалась в сторону немецкого лагеря. Уже через несколько мгновений с диким гиканьем они сшиблись с первыми рядами рыцарского войска. Крестоносцы дрогнули, но выстояли. Но за первыми отрядами литовских всадников явились следующие и ударили на немцев. Подоспели пешие воины. С остервенением литовцы напирали на ощетинившихся копьями рыцарей. В крестоносцев тучей летели дротики, стрелы и палицы. Скоро щиты их были разбиты. Битва закипела еще страшнее. Собственно, битвы, как таковой, уже не было. Рыцари не ожидали, что литовцы ринутся на них с такой яростью. Расслабившись после легкого грабежа, под завязку груженные добром, приезжие крестоносцы теперь уже ни на что не годились. Непривычные к дисциплине своевольные рыцари не смогли дать действенного отпора. Главное, кони, кони не слушались, переступали, словно нехотя, несмотря на то, что мышцы на их ногах дрожали от напряжения. А под копытами чавкала болотная жижа. Тяжелые, облаченные в латы всадники стали ужасно неповоротливыми. Вокруг носились группы литовских легких конников, осыпая крестоносцев стрелами и копьями. Разве это бой?

    Очень быстро началось столпотворение. Страх смертельным холодом проникал в души крестоносцев. Новой волной накатили литовцы, разбив орденские и союзные полки, отделив их друг от друга. Малодушные пытались спасти себя и свое добро. Разрозненные группки крестоносцев, измученных усталостью, отбивались, как могли, пытаясь вырваться из толпы неприятелей. Под страшными ударами рыцари падали в грязь и больше не вставали. По их телам переступали кони врага, да и свои тоже. Сражавшиеся спотыкались о раненых и убитых. Очаги сопротивления крестоносцев гасли один за другим. Ярость литовцев превратила бой в сплошное избиение. Тяжелые секиры разрубали щиты и шлемы рыцарей. Крестоносцы падали, мешали друг другу и погибали в кровавой бойне.

    Псковский отряд, окруженный со всех сторон, выдерживал ужасные удары врага. Русские сшибались с литовцами. Страшный звон клинков и хриплые крики оглашали место боя. Кольцо врагов неумолимо сжималось. Псковичи падали один за другим. Лишь небольшой группе русских удалось выйти из боя, буквально прорубив себе путь среди толпы врагов.

    Последними держались рыцари Меча. Воинская удача отвернулась от них. Фольквин еще до начала битвы был уверен, что враг вскоре даст о себе знать. Но он не собирался уклоняться от боя. Войско, руководимое орденом, было очень сильным. Он верил в братьев-меченосцев. Они и малым числом справлялись с превосходящим по численности врагом. Сейчас все было иначе. Болотистые балтийские луга словно помогали врагу. Копыта коней погружались в грязь, ноги животных, тоже закованных в тяжелую броню, разъезжались. Меченосцы сгрудились вокруг магистра, выдерживая натиск самых сильных воинов. Их белые плащи с крестом и мечом вызывали особую ненависть литовцев, не раз сталкивавшихся с чужеземцами в жарких схватках. Дождь копий и стрел осыпал орденских всадников. Скоро все кони под ними пали. Магистр сквозь узкие прорези шлема пытался разглядеть, что творилось на поле. Пот застилал глаза. Повсюду литовцы, везде тела крестоносцев. Нигде не видно своих. Фольквин понял, что приходит конец. Горстка меченосцев отчаянно отбивалась.

    Но боевой порядок еще не распался. Даже оставшись без коней, они держали ряды, тесно став плечом к плечу. Орденские братья медленно пятились к лесу, теряя один за одним своих рыцарей. Выхода не было. Сзади литовцы повалили деревья, сделав засеку, отрезав немцам всякий путь к отступлению. Копья, палицы посыпались градом. Вокруг меченосцев падали убитые и раненые литовские воины. До опушки леса было рукой подать. Но и там уже были враги. Рыцари все-таки пытались пробиться к лесу. Схватка переместилась к самой его кромке. Тут литовцы боевыми секирами подрубили несколько высоких деревьев и с криком обрушили стволы на крестоносцев. Несколько рыцарей упали. Боевой порядок расстроился. Теперь меченосцы стали уязвимы для ударов. Копья и палицы посыпались с новой силой. Литовцы с торжеством прикончили оставшихся рыцарей.

    Так погиб почти весь орден Меча. Князь Викинтас, приведший литовцев на решающий бой, мог бы сказать, подобно будущему королю Польши: «Ужели здесь лежит весь орден?» Но он об этом и не думал. Он пошел на страшный риск и победил. Не числом, а умением. Не превосходством снаряжения и оружия, а силой боевого духа.

    Бежавшие с поля боя пилигримы зря искали спасения в покоренной части Земгалии. «Земгалы этих уничтожали, — сообщает нам хронист. — Безжалосто, и бедных и богатых». Быть может, был еще жив тогда князь Виестурс, и его подошедшая к границам дружина отлавливала удиравших крестоносцев? Ведь он в тот момент все еще был союзником литовцев. Или восставшие восточные земгалы повернули оружие против ненавистных завоевателей их собственной земли, увидев, в сколь жалком состоянии они покидают Литву? Земгалы после битвы при Сауле отложились от Риги и изгнали от себя немецких наместников. Вторичное покорение этого края произошло лишь в 1250 году, когда в Литве пылала усобная война и земгалам было неоткуда ждать помощи.

    А литовцы торжествовали победу. Мщение свершилось. Они надолго отвадили от своих границ желающих получить отпущение грехов вместе с богатой добычей. И сама их земля не стала и уже не станет добычей немецких рыцарей, как прежде это случилось с землями ливов, латгалов и эстов.

    А немецкая Ливония, новое христианское государство среди языческих лесов, была на волосок от гибели. Цвет ордена, самые опытные воины, остались на поле боя в чужой земле, куда привела их судьба.

    * * *

    Всем тем, чья совесть нечиста,
    Кто прячется в своем краю,
    Закрыты райские врата,
    А нас встречает бог в раю[119].
    Фридрих фон Хаузен.

    Разумеется, говорить о том, что в жаркой битве при Сауле погибли все орденские братья, нельзя. В Ливонии оставались многочисленные замки крестоносцев, в которых наверняка находились рыцари: в Эстонии — для защиты от нападений русских полков, в Латвии — для отражения набегов литовцев, куршей или земгалов. Кроме того, ордену необходимо было считаться с возможностью восстания уже покоренных народов и нападений на замки.

    Потери ордена оцениваются в 40—50 братьев. Сколько же всего было братьев в ордене Меча? И насколько велики потери в битве при Сауле? Немецкие историки Л. Фенске и К. Милитцер в своем генеалогическом исследовании о братьях Ливонского ордена смогли установить только 36 имен рыцарей-меченосцев[120]. В послании папы Григория IX (1234 г.) упоминаются должностные лица ордена, которым велено явиться в Рим для дачи объяснений. Речь идет о комтурах Ревеля, Вильянди, Вендена (Цесиса), Зегевольде (Сигулды) и Ашрате (Айзкраукле), а также о фогтах Хариена, Йервена, Саккалы и Эзеля. И. Штерне пишет: «Если предположить, что в каждом орденском замке оставались 3 меченосца, тогда в Латвии — в Риге, Цесисе, Сигулде и Айзкраукле могло оставаться 12, в Эстонии в шести замках— 18 братьев; таким образом, вместе с пятьюдесятью павшими рыцарями в ордене могло быть 80 братьев рыцарей»[121]. Это всего лишь оценочные цифры. К сожалению, отсутствие источников не позволяет установить точную численность братьев ордена Меча. Тем не менее, потеря пятидесяти рыцарей воспринималась как катастрофа. Известно, что в Ливонии после поражения царили страх и неуверенность, которые заставили всех правителей просить о принятии разгромленного ордена в состав Тевтонского ордена.

    Под кровом Немецкого дома

    «Inn dem namen unsers hern Ihesu Christi! Ich bruder Hartmann, meyster des spitals saneta Marienn des Deutzschen hauses von Iherusalem, ich thu zeu wissen allen Gotes frunden, dy dise schrint horenn ader lesenn, wy uns dy lant zeu Leifflandt seint ankommen, und wy dy bruder, dy darinne woren, unsernn habitum und ordenn enthpfingen...»

    «Именем Господа нашего Иисуса Христа! Я, брат Хартман, великий магистр Госпиталя Святой Марии Немецкого дома в Иерусалиме, объявляю всем друзьям Господа, которые прочтут или услышат это послание, что мы приняли Ливонию, и что те (меченосцы), которые там были, вступили в наш Орден...»

    Послание великого магистра Тевтонского ордена Хартмана фон Хельдрунгена (после 1237 года)[122].

    Аудиенция у папы

    Летний день 1236 года. В ворота Марбурга въехал небольшой отряд рыцарей. Все они были в белых плащах с крестами. Только кресты различались по цвету: у одних они были черными, у других на плащах были нашиты красные кресты и мечи. Над всадниками развевались орденские флажки. То были посланцы Тевтонского ордена, возвращавшиеся из Ливонии. Сам великий магистр Тевтонского ордена посылал их туда. Получив от магистра ордена меченосцев Фольквина послание с просьбой о присоединении братьев Воинства Христова к славному Немецкому дому, великий магистр Герман фон Зальца[123] направил двух знатных ком-туров, братьев Эрнфрида и Арнольда, во главе посольства, дабы узнать о положении дел в Ливонии. Комтуры отправились в дальний путь в 1235 году. Герман фон Зальца ждал их обратно той же зимой.

    В далекой Ливонии зима в тот год была необычно суровой. Дули пронизывающие ветры, сыпавшие в лицо путникам колючей снежной крошкой. Эрнфрид и Арнольд пытались найти корабельщиков, которые доставили бы их назад в Германию. Но никто не отваживался вывести корабль в беснующееся море. Корабельщики как один только махали руками в ответ на просьбы посланцев великого магистра. Думать о том, чтобы вернуться в Германию по суше, тоже не приходилась. До ближайших владений Тевтонского ордена в Пруссии несколько дней пути по лесным краям, населенным язычниками. Пришлось братьям коротать суровую зиму в гостях у меченосцев.

    Лишь в начале апреля 1236 года, после Пасхи, лед на широкой Даугаве сошел, освободив из зимнего плена тевтонских посланцев. Море вновь открылось для плавания. Вместе с возвращавшимся посольством ливонский магистр Фольквин снарядил в путь трех братьев-меченосцев: венденского комтура Реймунда, Йохана Зелига и Йохана фон Магдебурга. Пока посланники добирались до далекого Марбурга, Герман фон Зальца отбыл в Вену, во владения австрийского герцога Фридриха, где в то время находился его друг и покровитель, император Священной Римской империи Фридрих II[124]. За несколько лет до этого Герман сопровождал императора в победоносном крестовом походе, когда в 1229 году голову Фридриха увенчала корона Иерусалимского королевства.

    Этот поход был очень примечателен. Дело в том, что Иерусалим захватил отлученный от церкви император. Получилось, что дело, к которому неустанно призывал римкий папа, осуществилось вопреки его во. je. Ндва только Фридрих II прибыл на Ближний Восток, в Акре появились посланцы паны с приказом отказывать отлученному в повиновении. Реально отлученный папой и проклятый патриархом Герольдом Иерусалимским Фридрих мог опираться только на сицилийцев и немцев. Положение было таковы а, что императору пришлось уступить верховное командование крестоносцами Герману фон Зальца, сицилийскому маршалу Рихарду ди Филаиджери и сирийскому коннетаблю Одо ле Монбельяру. Выручило Фридриха только стечение обстоятельств и его прекрасное знание арабской культуры и ситуации в арабском стане. Султан Малик эль-Камиль был в это время связан осадой Дамаска. Фридрих попытался показать мощь своего войска, пройдя с ним по побережью до Яффы. Но султан был хорошо осведомлен о реальном положении отлученного короля. И тут Фридрих сделал простои и гениальный ход, он написал султану письмо:

    «Я — Твой друг! Тебе хорошо известно, как высоко Я стою над князьями Запада. Именно Ты призвал меня сюда. Короли и папа знают о Моей поездке. Вернувшись из нее, ничего не достигнув, Я потеряю всякое уважение в их глазах. В конце концов, разве Иерусалим не является колыбелью христианской веры? Разве вы не повредили его? Теперь он в упадке и в полной нищете. Поэтому, пожалуйста, передай Мне его, дабы Я мог высоко поднять голову среди королей Запада! Сразу отказываюсь от всех выгод, которые Я мог бы извлечь из этого»[125].

    И это подействовало! Арабский историк Макризи пишет: «Наконец пришли к следующей договоренности: король франков получает от магометан Иерусалим; но он долж-.-н оставить его неукрепленным...»[126]

     Фридрих в сопровождении германских паломников вошел в Иерусалим, но церковная коронация была кощунством, так как над отлученным императором не могло быть совершено никакого духовного обряда. Кроме того, на Иерусалим был наложен интердикт патриарха. В городе запрещались всякие обряды и богослужения. В этой ситуации Герман фон Зальца, который всегда стремился примирить императора с папой, посоветовал провести церемонию коронования исключительно светскую. Он же организовал самокоронацию Фридриха. В присутствии друзей император надел себе на голову желанную корону Давида.

    Позднее, в 1230 году, опять же благодаря посредничеству великого магистра, император примирился с римским папой. Теперь Герман отправился на встречу с императором.

    Поэтому когда посольство прибыло в город, великого магистра уже не было в Марбурге. Перед отъездом великий магистр оставил вместо себя брата Людвига фон Этингена, повелев ему выслушать посланцев о делах в Ливонии и принять решение по совету братьев. Сам он склонялся к тому, чтобы принять меченосцев в состав Тевтонского ордена. И вот, когда комтуры Эрнфрид и Арнольд наконец прибыли, Людвиг фон Этинген собрал семьдесят рыцарей Тевтонского ордена, чтобы выслушать отчет посольства. Сидя в кресле, брат Людвиг кивнул в знак того, что можно говорить.

    Брат Эрнфрид, выступив вперед, начал:

    — Я достаточно долго пробыл в Ливонии и составил себе представление о тамошних порядках. Мне не понравилось, как живут меченосцы. Думаю, что они не держат орден, так, как следует, как велит устав. Они слишком беспечны, хотя живут в окружении враждебных язычников. Многие из тамошних рыцарей одержимы стяжательством. Они копят богатства. Ко мне подходили некоторые из них и просили документ, подтверждающий их вечные права на земли, чтобы никто не мог их оттуда прогнать.

    Сказав это, брат Эрнфрид замолчал. Тогда заговорил на-гельштедский комтур Арнольд:

    — Истинная правда все то, что сказал брат Эрнфрид. Но все же, думаю, они хотят вступить в ряды нашего Ордена, чтобы исправить свою жизнь. Надеюсь, что меченосцы отринут все то, что противно их душам, видя пред собой пример наших братьев. Они, несомненно, исповедаются и откажутся от неумеренных желаний и притязаний.

    Вслед за Арнольдом слово взяли посланцы меченосцев, убеждая тевтонских рыцарей принять их в свои ряды. Потом Людвиг фон Этинген по обычаю стал спрашивать собравшихся братьев о том, какое решение следует принять. Мнения были противоположными. Оставалось одно: вынести дело на суд великого магистра. Решено было отправиться в Вену к Герману фон Зальца. Уже через пару дней небольшой отряд рыцарей, в котором были посланцы меченосцев и тевтонов, поскакал по дороге, ведущей к высоким горам, за которыми пряталась Вена.

    Рыцари нашли своего магистра при дворе императора. Множество князей, графов и епископов собрались тогда в Вене. Герман фон Зальца благосклонно принял их. Йохан фон Магдебург попросил магистра принять решение о приеме меченосцев в состав Тевтонского ордена. Великий магистр долго беседовал с меченосцами и сказал, что согласен принять меченосцев в Немецкий дом, но при условии, если сам римский папа одобрит этот союз. Снова посланцам из Ливонии предстояла долгая дорога. Герман фон Зальца сам собрался к Святому престолу в Рим. С ним поехал и будущий великий магистр Хартман фон Хельдрунген.

    Делегация ордена нашла папский двор в Витербо, но добиться аудиенции у папы оказалось не так просто. Шло время, а все усилия великого магистра не имели никакого успеха. Рыцари коротали время в бесплодном ожидании. Вскоре туда же прибыл Герлах Рот, посланный братьямимеченосцами из далекой Ливонии. Он привез ужасные известия: язычники убили магистра ордена Меча Фольквина и с ним уничтожили главные силы ордена — несколько десятков братьев. Эхо кровавой битвы при Сауле докатилось до папского двора. Оставшаяся в Ливонии горстка меченосцев устами Герлаха Рота просила магистра принять их в Тевтонский орден, а папу — благословить этот союз. Но римский папа тянул время. Он откладывал аудиенцию, так как у него находились послы датского короля, с которым меченосцы были на ножах. Датский король Вальдемар II был возмущен тем, что меченосцы захватили построенный датчанами город Ревель в краю эстов. Через послов король просил папу лишить меченосцев прав на этот город.

    В конце концов Великому магистру, искушенному в дипломатии, удалось каким-то образом снестись лично с папой. Высокая аудиенция была назначена. Герман фон Зальца предстал перед братьями, которые проводили свои дни в привычном ожидании, и сказал:

    — Папа хочет выслушать нашу просьбу.

    Радость охватила рыцарей. Наконец цель их долгого путешествия будет достигнута. Посланцы из Ливонии Герлах Рот и Йохан фон Магдебург направились вместе с тевтонами в папские покои. Там папа отпустил меченосцам все их прошлые грехи и вручил им белые рыцарские плащи с черными крестами, повелев верно служить духовному ордену.

    С легким сердцем рыцари покинули папские покои. Во дворе Великий магистр, улыбаясь, спросил присутствующих:

    — Братья, кто скажет мне, сколько у нас земель и замков?

    Хартман фон Хельдрунген хотел было ответить, но другие поспешно опередили его. Они наперебой стали перечислять все многочисленные владения влиятельного и могущественного Тевтонского ордена. Магистр поднял руку в перчатке и сказал:

    — Вот и я о том же. Наш, теперь общий, славный орден, достаточно силен и богат. А папа не может обойтись без поддержки короля Дании. Поэтому надо отдать ему Ревель.

    Герлах Рот сразу помрачнел. Вот каково было условие папы! Улыбки сошли с лиц других ливонцев. Но они промолчали, опустив головы. Лишь Герлах тихо пробормотал стоявшему рядом фон Хельдрунгену:

    — Брат Хартман, этого не было, и не бывать тому вовек!

    Вскоре после памятной аудиенции Великий магистр послал Хартмана фон Хельдрунгена вместе с Герлахом Ротом в Германию к брату Людвигу с приказом отрядить в Ливонию 60 доблестных рыцарей ордена, чтобы возместить ужасные потери, понесенные меченосцами при Сауле. Нужно было снабдить их лучшим оружием и конями. Сам император Фридрих пожертвовал девяносто марок в помощь ордену. Прусский магистр Герман Бальке был назначен новым магистром в Ливонию.

    * * *

    Так выглядит официальная версия присоединения остатков разбитого ордена Меча к Тевтонскому ордену, записанная участником этих событий, Хартманом фон Хельдрунгеном. Его послание представляет, говоря современным языком, пресс-релиз Немецкого дома, написанный, разумеется, на уровне XIII века. Тевтонский орден получил новые земли и спас Ливонское государство, оставшееся без военной защиты. Только небольшие гарнизоны оставались в замках Ливонии, когда начались восстания покоренных орденом народов. Военная помощь ордена оказалась как нельзя кстати. Отряд в шестьдесят рыцарей представлял тогда большую силу. Ведь с каждым рыцарем ехало несколько оруженосцев, а значит, отряд насчитывал несколько сотен хорошо снаряженных всадников. Война в Балтии разгорелась вновь.

    Некоторые историки считают, что битва при Сауле способствовала объединению сил немецкого рыцарства в Балтии. Еще Н.И. Костомаров писал: «Силы ордена Меченосцев увеличились от соединения с Тевтонским орденом».

    Вслед за ним историки советского времени отмечали, что «поражения, которые немецкие крестоносцы потерпели на Эмайыге (1234), при Шяуляе (1236), в Дорогичине (1237)... вызвали объединение сил агрессоров». Но речь идет о таком разгроме, что говорить об увеличении сил рыцарства не приходится. После битвы при Сауле орденские владения сократились. Пламя восстаний охватило подвластные меченосцам области. Сам орден оказался на грани исчезновения.

    На деле меченосцы давно стремились к соединению с тевтонами, которые появились в соседней Пруссии на четверть века позже меченосцев. Можно даже сказать, что косвенно именно Тевтонский орден способствовал ликвидации ордена меченосцев.

    Немецкий госпиталь в Святой Земле

    Как известно, Тевтонский орден возник еще в XII веке, в эпоху крестовых походов, когда европейцами всецело завладела идея приобретения Святой Земли. Люди, отправляясь в дальний путь, нашивали на одежду знак священной войны — крест, иногда даже выжигали его на теле. Среди крестоносцев было немало немцев.

    Во время третьего крестового похода, в сентябре 1190 года под Акру (Аккон) в Сирии прибыли 55 кораблей с немецкими крестоносцами, чтобы помочь Иерусалимскому королю взять этот город. В войске находились также купцы из Любека и Бремена. В октябре того же года к городу подтянулись остатки стотысячного войска, которое было собрано Фридрихом Барабароссой[127]. Но в пути император неожиданно погиб, и войско погрузилось в уныние. Многие пали духом перед всемогуществом Провидения. Разделившись на несколько отрядов, крестоносцы продолжили медленно двигаться вперед. До конечной цели дошли лишь немногие. Их привел герцог Фридрих Швабский, принявший на себя командование войском.

    Среди осаждавших город христиан начались голод и болезни. Если французские и итальянские крестоносцы могли рассчитывать на помощь тамплиеров и иоаннитов, ордена которых возникли ранее для защиты и ухода за земляками-пилигримами, то немцы оставались без помощи. Видя бедственное положение земляков, любекские и бременские купцы поставили палатки и основали госпиталь для немцев. Через некоторое время купцы уехали, передав дела в больнице Конраду и Бурхарду, находившимся на службе у герцога. Конрад и Бурхард оставили мирскую жизнь и занялись больницей, которую посвятили Деве Марии. Фридрих Швабский решил, что необходимо учредить военно-мона-шенский орден, который бы заботился о лечении и защите немецких паломников в Святой Земле. Он обратился к брату, будущему императору Генриху VI, с просьбой помочь добиться разрешения на продолжение работы больницы, и основание ордена было одобрено римским папой. В 1196 году папа Целестин III взял орден под названием «Немецкий госпиталь Святой Марии в Иерусалиме» под свое покровительство.

    Входе осады Акры некоторые из немецких крестоносцев объединились в братство немецкого госпиталя, а после взятия города христианами братьи купили внутри городских стен участок земли, где построили церковь, больницу и другие здания для ухода за больными и бесприютными.

    В феврале 1199 года папа Иннокентий Ш официально утвердил создание ордена "Госпиталя, что зовется немецким» («hospitalis, quod Theotonicum appelatur»), напомнив, что священники и рыцари в жизни должны руководствоваться уставом тамплиеров, а в деле призрения больных и нищих — госпитальеров. Орден получил официальное название «Ordo domus Sanctae Mariae Theutonicorum» («Орден немецкого дома Святой Марии»), в документах его называют также «hospitale Sancte Marie Theutonicorum lerosolimitanum» («Немецкий госпиталь Святой Марии в Иерусалиме») или «.der orden des Dutschen huses» («Орден немецкого дома»). Известие о первой битве с неверными в Египте, в которой приняли участие рыцари Тевтонского ордена, относится к 1219 году.

    Во главе ордена стоял выбираемый капитулом пожизненно из среды братьев-рыцарей великий магистр (magister generalis, hohe meister), для остальных становился «наместником Иисуса Христа» (der da die stat heldet unsers herren Jhesu Christi)[128]. Устав ордена был строгим. Все рыцари давали обычные монашеские обеты: бедности, чистоты и послушания. Одновременно они были воинами, главной целью которых оставалась борьба с врагами Госиода. Рыцари жили вместе, еда их не отличалась изысканностью и разнообразием. Они не могли ничего делать без позволения начальников, не должны были ничего держать под замком, чтобы не думать об отдельной собственности. Каждого вновь вступающего в орден встречали суровыми словами:

    «Жестоко ошибаешься, если думаешь жить у нас спокойно и весело: наш устав — когда хочешь есть, то должен поститься, когда хочешь поститься, тогда должен есть; когда хочешь идти спать, должен бодрствовать; когда хочешь бодрствовать, должен идти спать. Для ордена ты должен отречься от отца, от матери, от брата и сестры, и, в награду за это, орден тебе даст хлеб, воду да рубище»[129].

    Вскоре после основания орден стал получать отовсюду дары для содержания больниц, странноприимных домов и для ведения боевых действий. Так у ордена появились земельные владения сначала в Палестине, а потом и в Европе. И владения эти начали расширяться. Несмотря на провозглашенную бедность братьев в отдельности, орден как организация сделался достаточно сильным и богатым. Появилась идея создать собственное государство Тевтонского ордена. В этом стремлении орден мог рассчитывать на поддержку римской курии.

    В первой четверти XIII столетия, когда дела в Палестине пошли совсем не блестяще для крестоносцев, венгерский король Эндре II пригласил суровых братьев Тевтонского ордена к себе в Семиградье, для зашиты рубежей королевства от кочевников. Эндре II сам позднее сделался крестоносцем и участвовал в пятом крестовом походе (1217—1221). Г. Мишо писал о нем: «Между государями, принявшими крест, был также и венгерский король Андрей И; он покинул двор и королевство, раздираемое партиями. Подобно своей матери, вдове Бала, он надеялся найти к местах, освящаемых страданиями Христа, верное прибежище от горя, которое преследовало его всю жизнь. Венгерский монарх мог надеяться также, что пилигримство со священной целью доставит ему уважение его подданных и что церковь, всегда вооруженная в пользу государей-крестоносцев, лучше, нежели он сам, защитит права его короны. Андрей, в сопровождении герцога Баварского, герцога Австрийского и многих германских владетелей, отправился на Восток во главе многочисленного войска и прибыл в Спалато, древний Салон, где ждали его корабли венецианские, анконские и из Зары»[130].

    Эндре II пробыл в походе всего лишь три месяца. Он не смог справиться со своей армией, добиться ее подчинения. Вскоре он понял, что вождя крестоносного воинства из него не получилось, и решил отправиться домой. Несмотря на все попытки прелата удержать его под знаменем священной войны, Эндре II все же покинул войско христиан и возвратился из похода.

    Известно, что он пригласил Тевтонский орден в свои земли, надеясь приобрести надежный щит от нескончаемых набегов кочевников. По-видимому на венгерского короля большое впечатление производила сплоченность и дисциплина братьев Тевтонского ордена. Возможно также, что свою роль здесь сыграли дипломатические таланты великого магистра, который был советником и другом императора Фридриха II. Ведь венгерский король формально подчинялся императору. Но за все надо платить. Тевтоны построили крепкий замок Креста (Kreuzburg) и действительно храбро воевали с язычниками. В край потянулись немецкие поселенцы. Тевтонский орден намеревался приобрести здесь новые владения и основать государство. Неприятным сюрпризом для короля стала булла папы Гонория III, которая объявила земли ордена собственностью Святого престола. Осознав далеко идущие намерения братьев Тевтонского ордена, король поспешил отказаться от услуг слишком сильных и бесцеремонных защитников.

    Путь в Пруссию

    Рыцари Тевтонского ордена прибыли в дикий край пруссов по приглашению польского князя Конрада Мазовецкого, быстро стали строить крепкие замки и завоевывать языческие земли.

    Пруссия до начала XIII века была краем воинственных язычников, которым почти неограниченно управляли жрецы. Неоформленная конфедерация прусских племен состояла из одиннадцати земель. Центральную власть осуществлял верховный жрец с ритуальным именем Криво-Кривайтис. Он носил перевязь с изображением бога Перкуно1. Его резиденцией было главное святилище пруссов — Ромове. Хронист Петр из Дусбурга писал, что пруссы почитали Криве, «как папу, ибо как господин папа правит вселенской церковью христиан, так и по его воле или повелению управлялись не только вышеупомянутые язычники, но и литовины и прочие народы земли Ливонской». В сохранившихся в фольклоре и записанных позднее «Семнадцати заповедях» пруссов, восходящих к рубежу VII—VIII веков, пруссы предстают суровым народом, встречающим даже смерть со смехом. Приведем некоторые из заповедей:

    «Во-первых: Никто, кроме Криве Кривайте, не может обращаться (с просьбой) к богам. Никто не должен приносить в страну бога из чужих краев. Верховными богами должны быть Потримпос, Перкунос и Пиколос.

    Во-вторых: Ради них должны мы признать (= почитать) нашего Криве Кривайте и ради наших высших владык почитать (= оберегать) его, г также его преемника, которого дадут нам милостивые боги и выберут в Рикойто вайделоты.

    В-третьих: мы должны испытывать перед нашими богами страх и почтение. Ибо они дали нам в этой жизни красивых женщин, много детей, хорошую еду, сладкие напитки, летом — белую одежду, зимой — теплые кафтаны, и мы будем спать на больших мягких кроватях. Для здоровья будем мы смеяться и прыгать. Однако злодеев, которые не почитают богов, которые дали (то), что они имеют, (надо) бить, чтобы они рыдали и вынуждены были ломать руки (= кусать локти) от боли и страха.

    В-четвертых: все соседи, которые почитают наших богов и приносят им жертвы, должны быть нами любимы и почитаемы. Если же они отвергнут (наших богов), должны быть убиты нами при помощи огня или дубинами. (...)

    В-шестых: Если мужчина обременен больными женщинами, детьми, братьями, сестрами, прислугой или он сам становится немощным, тогда он должен выбирать, хочет ли он сжечь самого себя или (другую) немощную персону. Ибо служитель наших богов не может стенать, но лишь обязан смеяться»[131].

    Пристрастие пруссов к огню, который они почитали очень высоко, сохранилось и в тринадцатом веке. Известно, что в 1261 году во время одного из восстаний пруссов против ордена, восставшим удалось оттеснить отряд рыцарей в болото и там перебить. Из оставшихся в живых крестоносцев пруссы выбрали троих для принесения в жертву своим богам. Рыцари на конях были сожжены на огромном ритуальном костре.

    Походы за добычей и пленными были одной из экономических основ жизни пруссов. На границах с Польшей в Мазовии поляки даже были вынуждены возвести валы для защиты от набегов пруссов. Поляки, принявшие уже христианство, пытались крестить соседей и мирным путем, и силой. Но попытки христианизации вызывали отчаянную реакцию язычников, вдохновляемых своими правителями-жрецами. Так, в 1224 году, пруссы сильным отрядом перешли реку Вислу и сожгли монастыри в Оливе и Древенице. Далеко за пределами своих земель они начали возводить каменное изваяние, которое должно было отметить конечный пункт победоносного похода язычников.

    В 1228 году в Добжине поляки основали рыцарский орден для защиты от пруссов и их христианизации. Но доб-жинские рыцари не смогли добиться больших успехов в борьбе с пруссами.

    В 1229 году по договоренности с великим магистром Германом фон Зальца князь Конрад Мазовецкий передал рыцарям Тевтонского ордена Хелминскую землю (Kulmerland) сроком на 20 лет. Эта часть княжества Конрада граничила с одной из прусских земель — Памезанией. Соседство было беспокойным и опасным. Хелминская земля не имела достаточно сил и средств, чтобы сдерживать натиск язычников. Пруссы вели себя здесь почти как хозяева.

    Когда-то князь использовал отряды пруссов в междоусобной войне. Но теперь он видел для себя главную угрозу в бывших союзниках. Потому и уступил Тевтонскому ордену часть своей территории, надеясь использовать ее как плацдарм в крестовых походах против пруссов. Орден быстро воспользовался создавшейся ситуацией, и уже в 1230 году рыцари перешли Вислу, основав первый замок в земле язычников. Очень надолго Kulmerland вышел из состава польского государства. О влиянии Тевтонского ордена в Европе красноречиво свидетельствует булла папы Григория IX, датированная 1230 годом, которая давала ордену официальное право войны с язычеством на побережье Балтики:

    «Григорий, епископ, слуга слуг божьих — возлюбленным сынам, братьям Тевтонского ордена Святой Марии, первейшего в странах Германии и Пруссии, посылает приветствие и апостольское благословение. Господь в своих деяниях показал добрую волю в том, что покинул их врагов, хотя мог он уничтожить (их) до единого человека, (стремясь к тому), чтобы те, кто много согрешил, своей любовью (к Богу) спасли ближних своих, и воздаянием тем, кто души свои за него отдавали, будет их спасение. Из этого следует, что Господь наш и Искупитель (тех), которые обижали и подвергали преследованию дикий прусский народ, ожесточенно притесняемый крестоносцами и живший рядом с ними, обрели свою веру в самопожертвовании и спасении своей страны (хотя он нисколько не нуждался в нашей доброте, однако стремился к тому, чтобы через дела людей была представлена им благодать). Ввиду этого возлюбленный сын Герман, магистр Тевтонского ордена Св. Марии, получает от нас разъяснение в том, что знатный муж Конрад, князь Польши, исполненный почтения к Господу, уступает ему щедро замок Колме (= Холм) с окружающими владениями и другой замок пруссов, соседний с вашими орденскими угодьями, исполненными страха перед Господом, и присовокупляет, дабы в тех замках вы и ваши помощники будете иметь возможность приобрести (земли и замки), в таком случае считать будете достояние (это) наилучшим и взятым с надеждой на то, что обитающие возле упомянутых земель (пруссы-язычники) подвергнутся усмирению и отстранятся от опасности гибели (их душ) и будут иметь необходимую охрану своего достояния. А так как страх перед Господом в работе необходим там, где есть возможность соседства с великой добродетелью, вашей любезной предупредительностью и стремлением к Господу, то следует учесть (все это) вам и всем вашим помощникам и отпустить (ваши) грехи, дабы смельчаки приходили отвоевывать эти земли из рук пруссов, снарядившись с головы до пят оружием Бога для того, чтобы увеличить (число) пресвятых храмов, милостью Бога ваши труды умножатся, по всему этому краю шатры свои расставьте и свои тенета растяните (для уловления душ заблудших), чтобы увеличилось число верующих, и вы сторицей должны будете обрести на этом пути жизнь вечную в вотчине (Господа). Предполагается это данное предприятие — небывалый поход против этих земель — (будет) посвящен возлюбленному брату нашему епископу Модесту»[132].

    Орден активно претворял свои планы в жизнь. Главная задача состояла в планомерном и настойчивом натиске на пруссов и постепенном захвате их земель. Первое крупное сражение ордена с пруссами, битва при Сиргуне в 1233 году, закончилось поражением пруссов. За несколько лет Тевтонский орден вытеснил пруссов с их древних земель — с правого берега реки Ногаты.

    Так началось завоевание Пруссии, длившееся несколько десятилетий. А к семнадцатому столетию пруссы были окончательно ассимилированы немцами и поляками, оставив на карте лишь свое имя — Пруссия. Многие историки позитивно оценивают факт вторжения крестоносцев в земли пруссов и обращения их в христианство. Другие же, наоборот, подчеркивают чрезмерную жестокость ордена к завоеванным язычникам, реки крови, пролитые на прусскую землю[133].

    Вопрос не так прост, как кажется: вот агрессоры, чужаки, навязавшие пруссам свое господство, а вот пруссы — жертвы жесточайшей агрессии. Истина, вероятнее всего, находится где-то посредине. С одной стороны, орден строит замки на исконных прусских землях, вытесняет язычников с обжитых мест в лесные края, убивает непокорных. С точки зрения человека двадцать первого века — это большая несправедливость. Но речь идет о тринадцатом веке, когда понятия о благе и зле были несколько другими. Рыцари, пользуясь родовыми традициями пруссов навязывали им различные, часто кабальные, соглашения.

    Надо отметить, что часть пруссов, прежде всего родовая верхушка довольно скоро перешла на сторону ордена. Как справедливо подчеркивает У. Урбан в своей статье «Жертвы Балтийского крестового похода», «политикой крестоносцев мог бы быть принцип «разделяй и властвуй», но разделение уже существовало. В отстающем в военном развитии, раздираемом враждой краю, крестоносцы заключали союзы с более слабыми племенами против более сильных, пока весь край не оказывался у них в руках. Только сильнейшие из местных народов — русские и литовцы — смогли защитить себя от объединенных сил традиционных врагов и крестоносцев»[134]. И не появись крестоносцы в их землях, вряд ли бы образ жизни пруссов скоро изменился. С другой стороны, одной из целей ордена была борьба с тем, что христиане считали примитивным и варварским у языческих народов. Эта цель была, в основном, достигнута. Пиратство, оставление детей, человеческие жертвы, поклонение идолам и душам умерших были искоренены, хотя бы в той мере, в которой это касалось открытой, публичной практики.

    Меченосцы входят в Немецкий дом

    Территориально Пруссия находилась ближе к Германии, чем Ливония. Туда можно было добраться и сухопутным путем. Это облегчало тевтонам, несущим постоянные потери в стычках с пруссами, приток новых рыцарей, жаждущих славы и богатств. Кроме того, Тевтонский орден, овеянный славой крестовых походов в Святую землю, пользовался большой популярностью, а соответственно и поддержкой сильных мира сего. Влияние ордена Немецкого дома на европейскую политику постоянно укреплялось. Этому в немалой степени способствовали дипломатические и административные таланты великого магистра Германа фон Зальца. В 1234 году орден получил папскую буллу, которая объявляла все его завоевания в Пруссии вечными владениями крестоносцев. Цель ордена — создание самостоятельного государства, начала осуществляться. Неудивительно, что Тевтонский орден в Пруссии быстро стал более многочисленным и могущественным, чем орден Меча в соседней Ливонии. К тому же, меньше пилигримов стали прибывать в Ливонию, предпочитая служить под началом рыцарей знаменитого Тевтонского ордена. Меченосцы сразу поняли необходимость объединения. Поэтому магистр Фольквин обратился с посланием к Герману фон Зальца. Автор Ливонской рифмованной хроники пишет:

    Фольквин с братьями узнал, Что вдалеке существовал Один духовный, честный орден, Весь справедливости исполнен, Немецким домом называем, Опорой слабых почитаем, Где добрых рыцарей немало. Тогда всем сердцем возжелал он Свой орден с тем соединить. Велел гонцов он снарядить, И папу попросил о том, Чтоб принял их Немецкий дом.

    Цель объединения — выживание меченосцев в Ливонии. Магистру нужно было обеспечить бесперебойное пополнение рядов рыцарства. В каждом походе орден нес потери. В первые годы существования Ливонии челночные поездки епископа Альберта в Германию смогли обеспечить достаточные силы для завоевательной политики ордена Меча. Но время шло. Прежних мер уже было недостаточно, поскольку значительно расширились владения епископа и ордена. Становилось все труднее вести завоевание новых языческих земель, подавлять сопротивление непокорных. Параллельно расширялись владения Тевтонского ордена в Пруссии. Меж ними оставались только земли некрещеных жемайтов и куршей. Чтобы спасти завоеванное, магистр меченосцев просил об объединении с Тевтонским орденом. Но процесс объединения затянулся. Фольквину не удалось увидеть своих рыцарей в составе Немецкого дома.

    Объединение немецких сил не могло быть вызвано поражением при Сауле. Посланцы из Ливонии вместе с великим магистром Тевтонского ордена уже находились при папском дворе, когда пришло известие о страшном поражении, обескровившем орден Меча. Разгром при Сауле и гибель магистра меченосцев, возможно, лишь ускорили принятие решения о посылке военной помощи истощенным силам меченосцев и рижского епископа. Ведь победа литовцев поставила под вопрос само существование Ливонии. Недаром епископ рижский Николай, разногласия которого с орденом известны, обратился в папскую курию с просьбой спасти меченосцев. Епископ дерптский Герман и епископ Эзеля Генрих также опасались набегов со стороны литовцев и русских в Эстонии. Потому и они взывали к курии о разрешении объединения меченосцев с тевтонским орденом. Все три епископа попросту боялись потерять свои владения. И. Штерне отмечает: «Это не была любовь или уважение к меченосцам и их бравурной политике навязывания своего господства в Ливонии — правители края (епископы) четко сознавали, что без постоянной военной силы на покоренном или еще завоевываемом побережье Балтийского моря немецкое господство не могло бы удержаться»[135].

    В мае 1237 года папа Григорий IX объявил о присоединении ордена меченосцев к Тевтонскому ордену. В пространном послании папа подчеркивал, что все, что Апостольский престол повелел и или повелит в будущем для свободы церквей и новообращенных или для состояния дел в крае, орден должен выполнить. Грамота отмечает также, что Ливония принадлежит Апостольскому престолу и не должна подчиняться никакой другой власти. Права, которые папа даровал ордену до объединения, были оставлены в силе[136].

    К новым сражениям

    Итак, вслед за Полоцкой конфедерацией, ушел в небытие и орден меченосцев — второй главный участник драматических событий и кровопролитных войн в Прибалтийском крае в начале XIII века. Ушел, оставив лучших своих братьев на поле битвы при Сауле. На его место пришел объединенный Тевтонский орден, которому надлежало не только сохранить власть немцев в Ливонии, но продолжить начатое братьями меча.

    Это было тяжелой задачей. Несмотря на видимое усиление, непобедимая «военная машина» крестоносцев получила при Сауле непоправимый надлом. Задуманное в годы «стратегического поворота на юг» как победоносное территориальное воссоединение, объединение превратилось в операцию по спасению ордена в Ливонии. Экспансия была практически остановлена. Если за тридцать лет войны епископу Альберту и братьям Меча удалось покорить большую часть Прибалтики (к моменту рокового 1236 года в их руках была Ливония, Латгалия, Эстония, часть Селии, Земгалия и Курземе), то последующее столетие успехи их преемников были куда более скромными. С большим трудом давалась каждая пядь новых ленных владений, а на уже покоренных территориях все оставшиеся десятилетия XIII века не утихают восстания. И уж тем более поражение 1236 года положило конец любым планам переноса экспансии на западные русские земли, которые явно лелеялись и папской курией, и самими правителями Ливонии в начале 30-х годов. Отголосок звона литовских мечей у Сауле, несомненно, прозвучал через шесть лет на Чудском озере, когда против новгородско-суздальской рати Александра Невского выступил лишь полк Дерптского епископа, усиленный небольшим количеством братьев, и ополчение эстов. Нет у истории сослагательного наклонения, но кто знает, как бы завершилось Ледовое побоище, выйди на него магистр Фольквин с братьями-меченосцами и множеством пилигримов, что остались лежать в болотах Саульской земли?

    Но не для орденских братьев и не для русских князей имела главное значение великая балтийская битва. А прежде всего для самих литовцев. Они отстояли независимость страны, остановив у своих границ военную машину, не знавшую столь крупных поражений от язычников. Даже получивший несоизмеримо большие возможности, объединенный Тевтонский орден за весь XIII век больше так и не решился на военную экспедицию в глубь Литвы, подобную той, что привела магистра Фольквина в болота под Шяуляем. Все последующие годы только времена смут и усобиц в Литве становились для братьев-рыцарей прелюдией к попыткам военной экспансии на ее землях. И даже тогда магистры предпочитали подкреплять свои действия дипломатией, играя на противоречиях враждующих сторон.

    Вторым прямым следствием победы был выход Литвы на международную арену. Престиж любой страны и ее правителя в средние века определялся мощью его армии и способностью одолеть противника в генеральной битве. И в этом смысле военная победа при Сауле стала началом, первой демонстрацией силы нового государства. Кто прежде знал о Литовском княжестве, и кто принимал его всерьез? Такие же дикие язычники, как и другие, уже склонившиеся под христианским мечом. Склонятся и эти, никуда не денутся! Пожалуй, лишь только самые опытные меченосцы, еще помнившие войны с Даугерутисом, могли по достоинству оценить их как сильного противника.

    А теперь не только о литовском войске, разбившем меченосцев, но и самом о Литовском княжестве узнавала вся Рвропа, пославшая своих рыцарей в роковой поход. Из объекта экспансии Литва превращалось в серьезную военно-политическую силу, способную не только отражать грабительские рейды ливонских отрядов, но и вступить в борьбу за сферы влияния, занять место, пустовавшее со времен скоропостижной смерти Владимира Полоцкого и так и не созданной им коалиции. Приносили свои плоды и традиции литовской дипломатии, стоявшие на нерушимости союзов. Языческая страна избежала политической изоляции. Кроме князей Земгале и Курземе, еще соблюдавших соглашения «первой коалиции», у Литвы в то время был и более мощный союзник — галицко-волынский князь Даниил, войско которого также нанесло тяжелое поражение рыцарям Тевтонского ордена в 1237 году под Дорогичином.

    Именно сражение при Сауле положило начало и постепенному «собиранию» Литвой земель распавшейся Полоцкой конфедерации. Уже к 1237—1238 гг. литовцам удалось изгнать из Полоцка смоленских князей, двадцать лет державших в руках полоцкое княжение. Мы знаем это из сообщения Лаврентьевской летописи. В ходе этой борьбы литовские войска даже ненадолго овладели самим Смоленском. Там им закрепиться не удалось, вмешались другие русские князья. Но судьба Полоцка была решена. Бывшая метрополия теперь становилась удельным княжеством в составе новой «конфедерации». Вряд ли этому особо противились сами полочане, ненавидевшие потомков Мстислава Великого еще со времен разгрома Полоцкого княжества столетней давности. А, скорее всего, они сами призвали на помощь литовскую рать, чтобы освободиться от них. Призвали, вдохновленные военными успехами Литвы.

    Примерно в то же время вассалами великого князя литовского стали и новогрудские князья. Размеры литовского государства увеличилась почти вдвое, и по времени это совпало с объединением рыцарских орденов. Обе стороны копили силы для новых сражений. И главные битвы были еще впереди.

    Вот так подходил к концу 1237 год, завершая пусть небольшой, но насыщенный событиями период, перевернувший историю Прибалтийского края. Лишь слегка приотворив двери в следующую эпоху — жесткой и беспощадной борьбы двух непримиримых противников — Тевтонского ордена и Великого княжества Литовского, мы завершаем свое повествование.


    Примечания:



    1

     Седов В. В. Прибалтийские финны // Финны в Европе VI—XV вв. М., 1990. С. 12.



    11

     Археология СССР. Финно-угры и балты в эпоху Средневековья. С. 354—411.



    12

     Атгазис М. К. Вопросы этнической истории земгалов// Из древнейшей истории балтских народов по данным археологии и антропологии. Рига, 1980. С. 89—101.



    13

     Археология СССР. Финно-угры и балты... С. 365.



    112

    Очерки истории СССР: Пери.вд феодализма. IX—XV вв.: В 2 ч. М., 1953. 4.1. C.S25.



    113

    Данилевский И.Н. Русские земли глазами современников и потомков (XII—XIV вв.). М., Аспент-Пресс, 2001.



    114

    Sterns Indrikis. latvijas vOsture 1180—1290. Krustkari. Latvijas vesinre.s instituta apgads Riga 2002. 416 lpp.



    115

    Dedumietis D. Saules kauja 1236 gada septembri. Lokalizacijas megi-najums. Latvijas Vesture. Jaunie un Jaunakie Laiki. 2001. 2(42), 16. 25 lpp.



    116

    Ливонская хроника Германа Вартберга. Сборник статей и материалов по истории Балтийского края. Перевод Чешихина-Ветринского Е.В. Рига, 1879. Т. 2. с. 85—155.



    117

    Liv-, Esth- und Curlandisches Urkundenbuch nebst Regesten. Erster Band. 1093—1300. Reval, 1853. S. 347—348.



    119

    Перевод В. Микушевича.



    120

    L. Fenske und K. Militzer. Ritterbruder im Livlandischen Zweig des Deutschen Ordens, Koln, Weimar, Wien, Bohlau, 1993, S. 17



    121

    Sterns Indrikis. Latvijas vesture 1180—1290. Krustkari. Latvijas vestures instituta apgads Riga 2002. 417 lpp.



    122

    Latvijas vestures avoti. 2. sejums: Senas Latvijas vestures avoti. l.burtnica. Red. Svabe, A. Riga: Latvijas Vestures instituta apgadiens, 1937, l.burtn. Nr. 212., 189. 192 lpp.



    123

    Герман фон 3 а л ьц а (1173—1239) — четвертый великий магистр Тевтонского ордена. Происходил из тюрингского рода минесте-риалов. С 1216 г. по поручению курии гостил у императора Фридриха II, сделавшись его другом и советником. При нем в 1236 г. римский папа санкционировал создание орденского государства, которое быстро стало суверенным государством. Сам Герман Зальца никогда не был в новом орденском государстве, которым руководил. Умер в 1239 г. в Салерно.



    124

    Фридрих II (1194—1250) — германский король с 1212 г., император с 1220 г.. сицилийский король с 1197 г. Внук Фридриха Барбароссы и Рожера II Сицилийского.



    125

    Вис Э.В. Фридрих II Гогешшауфен. М., 2005. С. 168.



    126

    Там же. С. 169.



    127

    Фридрих I Б а р а б а р о с с а (ок. 1125—10.06.1190) из династии Штауфенов — германский король с 1152 г. и император с 1155 г. Прозвище Барбаросса (от um. Barbarossa) означает буквально «краснобородый». Фридрих I совершил пять военных походов в Италию, стремясь подчинить своей власти ломбардские города. Погиб во время третьего крестового похода, утонув в реке Салефа в Малой Азии.



    128

    См.: Die Statuten des Deutsche!! Ordens, Halle am Saale, Max Niermeyer, 1890.



    129

    Соловьев С. М. Крестоносцы в Литве // "Отечественные записки». 1852, У' 6. Цит. по: Андреев А. Монашеские ордена. М., «Евролинц» --Кучково пале», 2002. С. 165.



    130

    Мишо Г. История крестовых походов. Пер. с фр. СЛ. Клячко. М.-СПб., Издание товарищества М.О. Вольф. 1884.



    131

    Кулаков В.И. Указ. соч. С. 209.



    132

    Кулаков В.И. Указ. соч. С. 225.



    133

    См.: Пашуто В.Т. Борьба прусского народа за независимость (до конца XIII в.) // История СССР, № 6.



    134

    Urban William L. Victims of the Baltic Crusade. Публикация в интернете: http://department.monm.edu/history/urban/articles/VictimsBalticCrusade. htm.



    135

    Sterns Indrikis. Ibid., Riga 2002. 415 lpp.



    136

    Liv-, Esth- und Curlandisches Urkundenbuch nebst Regesten. Erster Band. 1093—1300. Reval, 1853. S.191 —194.





     



    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх