Загрузка...



Глава III

Таким образом, если античный мир явился нам как мир состязания мудростей, христианский мир явится нам как мир синтеза и иерархии мудростей. Такой порядок, который есть также духовный порядок, является для человека наиглавнейшим; все другие, более заметные порядки - социальные, политические, экономические - столь важные в своей сфере, являются вторичными по отношению к нему и в конечном счете зависят от него. Вот почему несмотря на все лишения средневековая цивилизация была достигнута, хотя и столь дорогой ценой: она знала этот порядок и эту мудрость.

Но попытаемся понять, на каких первоначальных условиях. Здесь речь идет не о простом расположении, наподобие архитектурной планировки. Все, что есть движение, жизнь, дыхание, - происходит от любви: бездна бездну призывает, обе бездны бросаются друг в друга. Но начинает та бездна, которая выше.

Я только что говорил о движении нисхождения в связи с мудростью спасения, о которой учит Ветхий завет. Время назвать своим именем закон этого движения: это закон Воплощения. Св. Фома[XIV] формулирует его в тексте, который может служить не только ключом, но и всем содержанием этого закона в целом: «In misterio incarnationis magis consideratur descensus divinae plenitudinis in naturam humanam, quam profectus humanae naturae, quasi praeexistentis, in Deum»[4] [XV]. В тайне Воплощения движение нисхождения Божия во всей его божественной полноте значит больше, чем движение восхождения человеческой природы к Богу.

Таким образом, в христианском мире имеется два движения. И то, которым он поднимается к Богу, есть лишь продолжение того, которым Бог нисходит к нему, и оно является первым. И чем больше мир открывается этому движению, которым Бог дается ему, тем более пробуждается в нем движение, которым он отдается Богу. Ибо благодать - это животворящая сила, а не покров, накинутый на мертвеца, как думал Лютер[XVI]. Пробужденный в своих глубинах сотворенный человек становится бодрствующим и деятельным: деятельным по самой своей сути - в любви и созерцании, в щедротах, а также в делах нравственных и подвижнических, практических и социальных.

Не здесь ли заложен глубокий побудительный мотив исторического динамизма, который столь заметно отличает христианский Запад, и той кипучей энергии, которая, если отказывается от своего высшего регулирующего принципа, то теряет любые рычаги и наносит ущерб человеку? Во всяком случае, когда человек уверовал в то, что это второе движение есть движение первое, когда в эпоху антропоцентрического гуманизма, который явился пелагианством в действии[XVII], он забыл, что Богу первому принадлежит инициатива в любви, добре и бытии, и поступил так, как если бы прогресс творения имел преимущество перед descensus divinae plenitudinis in eam[XVIII], то христианский мир, развивающийся под воздействием трех ферментов Возрождения - рационализма и противоположных ему янсенизма[XIX] и протестантизма (который, уничтожая в человеке Божественное, превозносил его в плане земном), - неизбежно должен был разрушиться.

И еще одно замечание я хотел бы сделать. Может случиться (коль скоро благодать - вещь сокровенная), что даже если мы в глубине своей остаемся верными, послушными христианами, сохраняя преданность целокупному Откровению, восхождение твари к Богу, её усилие - безусловно необходимое и чрезвычайно важное - по достижению духовного совершенствования затмит в наших глазах нисхождение Бога к нам и дар его вечно сущей любви, принесенный творению. Тогда возникнет и усилится разногласие между действительностью христианской жизни и тем, каким образом она будет восприниматься, каково будет понимание жизни. Религия станет, как говорят, все менее и менее экзистенциальной, ее поглотит внешняя видимость, все будут жить в мире видимостей; будут верить в благодать, но поступать будут так, как будто она всего лишь фронтон на здании, и думать, что если благодать вдруг исчезнет, то вещи будут продолжать существовать, опираясь на одни человеческие усилия и необходимые меры предосторожности; такие эпохи действуют вопреки благодати, что же удивляться их безжизненности?

Средние века не были такой эпохой. Кипучая человеческая активность, которую они продемонстрировали, могла бы ввести в заблуждение историка, но не людей Средневековья. Они знали, что этот огромный созидательный труд лишь маскировал собой невидимую миру тайну любви и смирения. Средневековье повиновалось закону Воплощения, которое продолжало вершить в нем свое дело, предаваясь безумству требования любви любой ценой, чтобы божественное и духовное снисходили в земное и человеческое и воплощались в них. Средневековое христианство знало на практике, что Слово снизошло во плоть и что Святой Дух следовал этому пути, что он также снисходил. Оно открыло целую вселенную познания, необъятный мир познания, шаг за шагом идущего вперед и, таким образом, позволило постичь порядок мудрости, исполниться ею и на некоторое время понять, что мудрость несет мир и гармонию.

Согласно учению, которое стало классическим благодаря св. Фоме, есть, как известно, три существенно различных и иерархически соподчиненных типа мудрости: мудрость врожденная, или мудрость благодати, мудрость богословская и мудрость метафизическая.

Они отличаются как характерным для них светом, так и их формальным объектом: первая имеет в качестве собственного света природное родство любви и сверхъестественного, она достигает Бога опытным путем через сверхчеловеческую устремленность внутренней жизни и в соответствии с самой его божественной сущностью, а сотворенные вещи - постольку, поскольку они касаются познаваемого таким образом Бога. Это мудрость любви и единения. Богословы в качестве ее принципов называют веру и милосердную любовь, а также дары Святого Духа, действующие, под влиянием вдохновения или озарения, от Бога. И именно в соответствии с чем-то от самого божественного начала, в соответствии с тем самым даром, который Бог привносит в человеческую душу, в соответствии с этим излиянием, о котором мы только что говорили, в соответствии с тем же движением нисхождения в нас божественной полноты она познает то, что она познает. Вот почему, пусть даже это будет верховное, высшее бытие и высшая деятельность души, она прежде всего состоит в восприимчивости к тому, что изливает на нее всемогущий поток, в следовании ему. Если она целиком сосредоточилась в Боге, поднялась надо всеми понятиями и образами, то она представляет собой мистическое созерцание в собственном смысле слова. Но если она может использовать все, оставаясь сама собой, - использовать богатство воображения и творческой интуиции, язык поэзии, тогда она поет вместе с Давидом; если она может использовать идеи и тайны мышления и предположения философии, тогда она учит, опираясь на св. Августина.

Вторая мудрость - богословская. Она имеет в качестве собственного света знания от Бога, которые даны нам откровением и которые требуют, чтобы в нас, через усилия нашего разума, раскрылись все ее возможности. Она познает Бога по-человечески - дискурсивным путем и своей глубинной жизнью с присущей ей божественностью, а тварный мир - как связанный с познанным таким образом Богом. Это мудрость веры и разума, мудрость веры, использующей разум. Естественно, что она действует через язык и возникает благодаря труду и средствам разума, но в основе своей она сверхъестественна, потому что существует и живет в вере. Таким образом, с ней прежде всего (но не только с ней) связано движение нисхождения и сообщения божественного, которое требует своего рассмотрения. Это также (что не в меньшей степени интересует студентов и профессоров) непрерывная работа человека, его труда. Такая мудрость по своему объекту божественна, по своему методу приспособлена к нашей естественной манере трудиться; хлеб, который мы получаем в результате, мы заработали в поте лица своего. Некоторые этим недовольны, потому что знают о существовании божественного покоя и предпочитают его; другие - потому что не любят труда, ленивы.

Метафизическая мудрость имеет в качестве собственного света понимание бытия, взятого в чистом виде (я хочу сказать без обычных ссылок на работу воображения и чувственный опыт), на более высоком уровне - где действует абстрактная интуиция. Ее формальный объект не Бог в соответствии с его божественной тайной, а бытие в соответствии с его собственной тайной, ens secundum quod ens[XX]; она знает Бога лишь как причину бытия. Это - мудрость разума, она по своей сущности естественна. Она решает свои проблемы, целиком основываясь на том, что очевидно в природе и в разуме. Она не включает в себя это сообщение, это сверхъестественное нисхождение божественного начала, о котором мы говорили, а имеет в виду только естественное сообщение и то изначальное благородство, творческое великодушие, которым первый Разум освещает каждого человека, приходящего в этот мир. Она целиком складывается в порядке последовательного движения человеческого разума к высшим истинам, которые им установлены и по праву ему доступны.

В силу присущего духу динамизма, с которым так интенсивно жил св. Фома Аквинский, низшая мудрость стремится к мудрости высшей. Дело не в том, что она была бы сама по себе бессильна по отношению к своему объекту, что было бы абсурдно, но потому, что она тем лучше постигает свой собственный объект, чем более пробуждается в ней желание более высоких знаний, и, кроме того, в этом смысле он создает в ней пустоты, которые она самостоятельно не может заполнить. Она стремится к этому не потому, что плохо и недостаточно знает свой предмет, к которому она так стремится, а потому, что знает его хорошо. Чем больше она пьет, тем сильнее ее жажда. Чем больше метафизика постигает свой предмет бытие, тем больше она стремится познать причину бытия, и, стремясь к этому, раздвинуть рамки дискурса и в самом дискурсивном мышлении придерживаться высот духовности; она прекрасно знает, что боги завидуют ей: определенности её данных и четкости её ориентиров, кристаллизации сверхчувственного опыта, более неопровержимого и более яркого, чем те данные, которые чувства поставляют физическим наукам. Именно богословие в состоянии снабдить их всем этим. Чем больше богословие познает Бога как нечто отвлеченное, тем больше оно стремится познать его опытным путем. Чем больше мистическая мудрость познает Бога опытным путем, тем больше она стремится к абстрактному его видению. И каждый раз высшая ступень дает душе то, что низшая ступень заставила ее желать.

Но как исполняются эти желания, если не благодаря животворному дару, вытекающему из чистого Акта? Он не только их исполняет, но и углубляет и бесконечно усугубляет, и в этом движении снизу вверх, о котором я говорил, мы не можем увидеть, в какой момент оно началось.

Во всяком случае ясно, что чем больше душа его приемлет, тем более в ее глубинах пробуждается энергия, с помощью которой она воспаряет ввысь. Так совершается весьма примечательная активизация, которую дает богословие с помощью созерцания, а метафизика - с помощью богословия. И это взаимодействие происходит вовсе не насильственно, не деспотически, а естественно и спонтанно, как смена приливов и отливов или времен года.

Только такой ценой, при этом непременном условии, sine qua поп[XXI], поддерживаются в духовном мире и между тремя конкурирующими и взаимодействующими мудростями порядок и гармония, жизненное единство, сила и гибкость. Это духовное единство, которое знало средневековое христианство, было возможно лишь потому, что средневековое христианство сумело понять, как это пелось в гимнах Святому Духу, что ничто в нас не будет ни очищено, ни выпрямлено, ни смягчено, если высший дар не укрепит слабое наше существо.

Я говорил о гармонии мудростей. Надо было бы сказать также и о гармонии мудрости и знания или мудрости и частных наук, как ее понимали христиане в Средние века. Надо было бы показать, как активизация разума в эпоху христианства, возрождение греческих и арабских научных традиций, схоластической дисциплины с её объективностью, наконец, глубокий реализм христианской души с характерным для неё чувством братского единства с сотворенной природой привели к мощному научному взрыву, который будет использован в наше время.

Отметим здесь, что именно в тот момент, в эпоху номинализма, когда средневековая мудрость начала приходить в упадок, этот взрыв проявился с наибольшей силой. И, разумеется, не только эмпирики, такие как Роджер Бэкон, или эклектики, как парижские доктора XIV в.[XXII], но и мудрецы, такие как Альберт Великий[XXIII], открыли врата современной науке. Наконец, следует заметить, что мудрость, с неоглядным экспансионизмом, за который ей придется расплачиваться, оказывала своим царственным гнетом давление на науку. Она любила науку, и велика была ее собственная любознательность. Но она заставляла науку руководствоваться книгами по философии, она сама верила (особенно в плохие времена) в Аристотелеву механику, так же как в его метафизику. Если философия страдала от такого положения дел, то науки страдали гораздо больше, и им, чтобы прорасти на почве опыта, надо было снять и разбить мраморные плиты с могилы Аристотеля.

С другой стороны, можно задаться вопросом, разве определенная скудость технических средств не ограждала тогда иерархию духа от таких опасных соблазнов? Ведь люди средневековья были столь же слабы и столь же любознательны, как и мы. Им, не имеющим возможности мечтать о том, чтобы, подобно богам, властвовать над внешней природой с помощью науки о числах, потому что у них не было для этого средств, проще было сохранять свои души обращенными к нетленным благам...


Примечания:



[4]

Thomas Aquinas. Sum. theol., III, 34, 1, ad. 1.



[I]

Св. Иоанн Креста (Хуан дела Крус, 1542-1591) -священник и Учитель Церкви, уроженец Испании, монах-кармелит, мистик, богослов, поэт.



[II]

Philosophia perennis (лат.) - вечная философия; термин, употребляющийся в философии и означающий незыблемые основы философии. Восходит к произведению Стехуса Эвгубинуса «De philosophia perennis».



[XIV]

Св. Фома (Фома Аквинский, Фома Аквинат, 1225/1226 1274) средневековый философ и теолог, основатель томизма; см. перевод работы Ж.Маритена «Святой Фома, Апостол современности» в настоящем издании.



[XV]

В таинстве воплощения открывается, скорее, нисхождение божественной полноты в природу человеческую, нежели восхождение, будто уже существующей, человеческой природы к Богу (лат.).



[XVI]

Лютер Мартин (1483-1546) немецкий мыслитель и общественный деятель, основатель немецкого протестантизма (лютеранства).



[XVII]

Пелагианство - течение в христианстве, возникшее на рубеже IV V вв. и названное по имени его основателя Пелагия (наст, имя Морган, ок. 360-418 г.). Пелагиане отрицали божественное предопределение, считали, что первородный грех не до конца извратил положительные качества человека, не верили в грешную природу человека, утверждали свободу воли, приуменьшали значение благодати и личной веры и придавали большее значение добрым делам.



[XVIII]

Нисхождение божественной полноты на него (лат.).



[XIX]

Янсенизм - религиозно-политическое неортодоксальное католическое течение во Франции и Голландии в XVII XVIII вв., принципы которого изложил голландский теолог К. Янсений (1585-1638); в ряде положений (отрицание свободы воли, признание предопределения) тяготел к протестантизму.



[XX]

Бытие потому что бытие (лат.).



[XXI]

Букв.; «Без чего нет» (лат.); непременное условие.



[XXII]

В XIV в. в Париже вели преподавательскую деятельность видные представители номинализма, в том числе Иоанн Дуне Скот. На основе объединения идей английского номинализма (Иоанн Дуне Скот, Оккам) с идеями французских номиналистов (Дюран из Сент-Гульена, Пьер Ореоль) развернули свою деятельность парижские оккамисты XIV в. - Буридан, Николай Орем, Николай из Отрекура. Пытаясь возродить демокритовский материализм и призывая к опытному изучению природы, оккамисты готовили почву для появления антисхоластической философии, тесно связанной с естествознанием.



[XXIII]

Альберт Великий (1193 1280) - немецкий философ, теолог и естествоиспытатель; за энциклопедичность своих познаний удостоился почетного звания граф Альберт фон Больштедт, носил почетное звание «doctor universalis» («всеобъемлющий доктор»).








Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх