Глава 17

ГУРУ НА ВОЙНЕ

Разразившаяся в 1939 г. война обострила все политические противоречия предыдущего десятилетия. Теперь "цивилизованную" войну армий на поле боя сменил гитлеровский "Блицкриг" — борьба не на жизнь, а на смерть между целыми странами, во время которой гибли миллионы мирных жителей. Но даже и тогда ловкому Гурджиеву удалось остаться в стороне, как и раньше, хотя он продолжал жить под самым носом у врага. Отказавшись эмигрировать в Америку, он тихо провел военные годы в оккупированном Париже. Остается загадкой, как его не интернировали как иностранца или не арестовали как торговца на черном рынке, особенно учитывая неприязнь нацистов к славянам и азиатам. Когда война закончилась, ходили слухи о его сотрудничестве с властями оккупированных территорий, но о нем всегда ходили слухи. После освобождения его ненадолго арестовали якобы по подозрению в валютных махинациях, обнаружив большое количество долларов в его квартире, но на следующий день его отпустили, не предъявив обвинений, что может указывать либо на его невиновность, либо на сговор с полицией.

Во время войны Гурджиев продолжал Работу, принимая у себя в квартире учеников, оставшихся в Париже. Многим повезло меньше. Жоржетта Леблак умерла от рака в 1941 г. Рене Домаль, женатый на еврейке, скрывался от гестапо и умер от туберкулеза в 1944 г., в возрасте тридцати шести лет, так и не закончив свой "гурджиевский" роман "Гора Аналог". Возможно, литературная неудача Домаля ничего не значила — посетив другого умиравшего ученика, молодого романиста Люка Дитриха, Учитель дал ему два апельсина и сказал: "Вся твоя жизнь была подготовкой к этому моменту"[327].

Успенский и Кришнамурти, очевидно, более принципиальные, чем Гурджиев, оба видели в войне не романтизированную битву между Добром и Злом, но ужасное бедствие, оторвавшее людей от решения важных проблем. Все стороны, участвующие в войне, были виновны. Если даже страны-союзницы Британия, Франция и Америка — и занимали, возможно, более правильную в каком-то смысле позицию, то откуда возникли сами предпосылки войны? Гитлер был лишь искрой, разжегшей костер, сложенный другими. Если фашизм и коммунизм были несомненно ужасны, то что же представляла собой либеральная демократия, как не погоню за свободой и материальными ценностями, роковым образом лишенную представления о космическом смысле?[328] К тому же массовые конфликты, с духовной точки зрения, значили не более чем миграции птиц или войны котов и мышей. Единственное, что имело смысл, — это личное просветление, вело ли к нему самонаблюдение Успенского или "знание без выбора" Кришнамурти[329]. Оба подхода кажутся похожими оба они предполагают детальное, объективное и последовательное исследование духовной жизни, и оба могут быть возведены к духовным учениям древности. Но здесь сходство и заканчивается. Если учение Успенского положительно и энергично — "негативные эмоции" крайне нежелательны[330], то Кришнамурти следует предписанию культивировать мудрую пассивность. В военное время такая доктрина, естественно, вела к пацифизму.

Гурджиев и Успенский не были ни борцами, ни пацифистами. Они придерживались позиции, согласно которой люди ничего не могут поделать с ситуацией; единственное, что они могут, — это изменить (если удастся) себя. Здесь можно заметить связь с кажущейся совсем другой доктриной Кришнамурти. Как говорил ученик Успенского, Кеннет Уокер, в своих книгах, опубликованных во время войны, реформа мира может быть произведена только после реформирования человеческого сознания: сначала должны свершиться внутренние перемены.

Со своей стороны, Кришнамурти был убежденным пацифистом, следуя индийской традиции "сатьяграха". Это было очень важно, так как теперь он стал весьма авторитетной фигурой. Какие бы грехи ни водились за ним в частной жизни, к середине 30-х годов широкая публика воспринимала его как современного святого (именно такое восприятие позже и вызвало негодование Раджагопала). Кришнамурти произвел сильное впечатление даже на Успенского во время их единственной встречи. Благополучно отбросив теософское наследие, он стал независимым духовным лидером. Заявление о пацифизме со стороны такого влиятельного лица было актом общественно значимым.

Сознательное отстранение было честным, хотя и непопулярным выбором. Участвовавшие в войне могли уважать пацифистов, даже когда она уже началась. Что они не могли уважать и с чем не могли примириться, так это с отказом морально принять какую-либо из сторон. Кришнамурти практически не видел различия между британским и германским империализмом[331]. Испытав на себе британский расизм и классовое разделение, он полагал, что нацисты просто более грубо и открыто заявляют о том, что чувствуют другие европейцы.

Хотя у него по-прежнему были сторонники среди европейцев, старые друзья, вынужденные воевать, пришли к выводу, что его пребывание в Америке — не говоря уже об избалованной и защищенной жизни в загородных домах и отелях под надзором гвардии богатых женщин — является защитой от ужасной жестокости нацизма: он должен был понять, что сейчас на самом деле идет война между добром и злом, каким бы компромиссным и относительным ни было это "добро".

Эмили Летьенс разделяла эту точку зрения[332]. Ей было трудно принять широкую философию Кришнамурти — то, что нет в конечном итоге разницы между добром и злом и что весь земной опыт представляет собой иллюзию, или "майю". Менее терпеливые наблюдатели — особенно те, кто порицал Одена, Ишервуда и других деятелей английской культуры, уехавших в Америку, — пошли дальше, предположив, что пацифизм, как и эмиграция, есть самый легкий способ уйти от выбора. Многие видели в абсурдном отождествлении фашистов с порядочными людьми неизбежный результат увлечения оккультной чепухой. Но по иронии судьбы Кришнамурти суждено было найти апологета как его теории, так и практики пацифизма в самом блестящем и выдающемся европейском скептике того времени.

Его новым союзником стал Олдос Хаксли[333], с которым он познакомился зимой 1937/38 г. Чрезвычайно высокий, с прекрасным слепым лицом и свистящим голосом, которым он произносил свое обычное "Экстраординарно!", Хаксли прибыл в Америку в возрасте сорока трех лет. Обладатель превосходной репутации, разносторонне талантливый, он принадлежал к огромному привилегированному клану Дарвинов, Гекели, Стречи, Стивенсов, Арнольдов, Уэджвудов и Сиджвиков, которые составляли цвет интеллектуальной жизни Британии в викторианскую эпоху и все еще сохраняли влиятельное положение. Ученый Т. Г. Гексли (Хаксли), писательница Хамфри Уорд, поэт Мэтью Арнольд и его отец Томас, директор школы в Регби, все были близкими родственниками Олдоса[334].

В некотором отношении Олдос Хаксли был самым выдающимся членом клана. Несмотря на трудное детство, смерть матери, самоубийство обожаемого старшего брата и слепоту, возникшую в результате запущенной инфекции глаз, он с отличием закончил Оксфорд, где в основном учился по Брайлю, и после краткой карьеры школьного учителя в годы после Первой мировой войны заявил о себе как о подающем надежды писателе своими книгами "Желтый Кром" (1921), "Шутовской хоровод" (1923), "Эти бесплодные листья" (1925).

Для многих читателей его ранние рассказы, как и романы его современника Скотта Фитцджеральда, воплощали дух 1920-х годов: ярких, резких и суетливых. Персонажи словно подвешены в неопределенном состоянии, в том, что можно определить названием его первой книги "Лимб" (1920) и именно там пребывал сам Хаксли в 20-х — начале 30-х. И в самом деле, от его работ остается впечатление, будто умный человек говорит пустяки, что порой производит утомительное впечатление. Но, как и другой его современник Ивлинг Во, хотя и другим путем, Хак-сли постепенно перешел от почти нигилизма к своеобразному религиозному обращению.

С такой интеллектуальной родословной его поиски веры неизбежно выражались в духе поздневикторианских дебатов об отношении религии и науки. Хаксли был слишком образован и умен, чтобы принимать как безоговорочную веру в научный прогресс, которой придерживались многие из его современников, или религиозные представления, которые успокаивали других. Темперамент, интеллект и наследственность склоняли его к рациональному пессимизму. В конце концов именно дед Олдоса Т. Г. Гексли в 1890-х годах изобрел слово "агностик" для описания проблем религии, которые нельзя разрешить, но от которых нельзя и отвернуться[335].

Молодой Олдос Хаксли не безоговорочно, но принял идею, что христианство могло бы предложить практичный моральный кодекс, если устранить из него, конечно, метафизику и идолопоклонство, но что буддизм или даже теософия в этом отношении были бы даже лучше. Еще в 1917 г. в письме к отцу из Итон-колледжа, где тогда преподавал, он так описывал разговор о теософии с несколькими учениками, в частности с сыном Мюриел Де Ла Вар, страстным социалистом (и впоследствии лейбористским министром), унаследовавшим титул своего отца: "Я долго дискутировал с Де Ла Бэром и другими мальчиками по поводу теософии, которая, как кажется, увлекла некоторых из самых серьезных и вдумчивых учеников. Следует подходить к такой работе с осторожностью — нельзя быть слишком резким. Я указал на ошибки миссис Безант в науке и истории, которые часто встречаются в ее книгах, и постарался отделить их от плана сверхъестественного. Если исключить болтовню про астральные тела, духовную иерархию, реинкарнации и тому подобное, теософия кажется вполне хорошей религией, основные принципы которой состоят в том, что все религии могут содержать некую долю истины и что следует проявлять терпимость, а в такой англиканской твердыне это достойно только поощрения. Немного разумной теософии мне кажется, в целом, полезной вещью"[336].

На Хаксли особенное впечатление произвел принципиальный пацифизм большинства членов Теософского Общества. Хаксли родился в 1894 г. и принадлежал к поколению, ставшему главной жертвой Первой мировой войны, что отложило отпечаток на всех уцелевших, в том числе и на тех, кто, как Хаксли, был освобожден от военной службы. После войны его волновало дальнейшее распространение милитаризма, который мог привести к новой, еще более кровавой, войне. Здесь не следовало ограничиваться только пацифизмом. Война, по мнению Хаксли, возникала не просто в результате несчастного стечения обстоятельств, из-за которого погибали неудачники. Он не был согласен и с теми, кто думал, что войну навязывали нежелающим воевать странам злонамеренные политики или ищущие выгоду бизнесмены (хотя Хаксли возлагал и на них большую ответственность). Напротив, война, по его мнению, коренилась в сердцах обычных людей, и они относились к войне как к важной, неизбежной и даже желательной стороне человеческого существования. Конечно, с рациональной, разумной точки зрения, люди желали мира, но в то же время где-то глубоко в них сидело иррациональное желание войны. Принимая во внимание большое влияние иррационального на рациональное, которое показывал З.Фрейд, Хаксли считал, что импульс к саморазрушению, порождающий вкус к войне, будет торжествовать и дальше, пока кто-либо не сделает нечто положительное, способное изменить представления о мире[337].

Непосредственной целью антивоенной кампании, согласно Хаксли, должно было стать создание такой атмосферы, в которой желание мира оказалось бы позитивной политической реальностью, перевешивающей фатальное стремление к войне. Он вступил в Союз сторонников мира (Peace Pledge Union), созданный в 1935 г. преподобным Диком Шепердом, настоятелем из Кентербери [338]. Искренний противник какой-либо идеологической доктрины, идеологической линии, несмотря на свой высокий сан, отказавшийся поддержать официальную политическую линию англиканской церкви, Шеперд был самым известным и уважаемым церковным деятелем Британии в период между двумя мировыми войнами. Когда он скоропостижно скончался в 1937 г., улицы Лондона были заполнены множеством скорбящих, и огромная толпа следовала за его гробом.

В 1934 г., озабоченный международным положением, Шеперд обратился к прессе, спрашивая, сколько людей могут откликнуться на следующий призыв: "Мы отрицаем войну и никогда больше, прямым или косвенным образом, не будем способствовать развязыванию новой".

Получив более сотни тысяч писем, Шеперд организовал собрание в Альберт-Холле, чтобы провозгласить рождение нового движения. В числе его сторонников были Зигфрид Сассун, Эрик Джилл, Вера Бриттен, Джон Мидлтон Марри и Джордж Лэнсбери. Однажды и Хаксли поднялся на трибуну во время одного из собраний и вскоре стал одним из ведущих пропагандистов Союза. Сборник его эссе о приложении принципов пацифизма ко всем аспектам жизни "Цель и средства" стал библией организации. Хаксли провел также цикл выступлений на тему "конструктивный мир", позже опубликованных. Утверждая, что война не является естественным законом природы, как считали Гоббс и современные ему диктаторы, он указывал на то, что война является исключительно человеческим изобретением и что люди могут при желании воздержаться от войны. Проблема, по его мнению, состояла в том, что многие не желают воздерживаться. Как же их убедить?

С точки зрения долговременной перспективы того, что Хаксли называл превентивным пацифизмом, можно достичь только тогда, когда и отдельные лица, и правительства поймут, что мир пойдет им на пользу. Но этого добиться очень трудно. Благие намерения и даже сильные аргументы, какими бы популярными они ни были, практически бесполезны против экономических и политических интересов, ведущих страны к войне. Если стремиться к долгому миру, то нужно полностью пересмотреть все существующие соглашения, особенно международные отношения, установленные Версальским договором после последней войны, который, как предполагалось, должен был поддерживать мир в Европе, но фактически превратился в месть Германии.

В кратковременной же перспективе стремящиеся к миру государства могут проводить практические акции. Хаксли и его друг Джеральд Херд узнали, например, что нацистские военные инженеры испытывают недостаток в никеле. Существенные запасы никеля находятся в Канаде. Почему бы Британскому правительству не взять под контроль продажу никеля и не пресечь увеличение военной мощи Германии? Через личные связи Херду и Хаксли удалось довести свой план до Чемберлена, но премьер-министр ответил на их предложение одним словом: "Непрактично"[339].

По мере того как с каждым днем все реальней становилась опасность очередного европейского конфликта, Хаксли тщетно надеялся на то, что какое-нибудь из ведущих государств сделает великодушный жест и повлияет на общественное мнение, но, когда война разразилась, он перешел от идеи предотвращения войны к пониманию трудностей, стоявших перед пацифизмом. Он понял две вещи. Во-первых, бесполезно говорить правительствам о необходимости мира, пока частные люди, их поддерживающие, не искоренили убийство из своих сердец. Люди, ненавидящие своих жен или работодателей, едва ли действительно мечтают о мире, что бы они ни говорили на публике. Следовательно, необходимо реформировать человека изнутри, и реформу эту можно и даже нужно вести во время войны.

Во-вторых, он понял, что агностический гуманизм его молодости не способен предоставить соответствующее философское обоснование его убеждений. Что бы ни говорили философы-кантианцы, мораль невозможно полностью отделить от метафизики. Этот вывод отражен в ранних романах Хаксли, циничные герои и героини которых хотят жить лишь хлебом единым, но оказывается, что это невозможно. Исследование оснований пацифизма привело Хаксли к признанию реальности духовной сферы, как бы ее ни объясняли или не описывали, потому что только на духовном плане человек достигает целостности. Идея Бога для человека абсолютно необходима, независимо от того, является ли она метафизическим фактом или психологическим убеждением. Но Бога, какова бы ни была Его природа, нельзя обнаружить на небесах или в храмах. Бог существует в самых потаенных глубинах самосознания.

Хаксли разрабатывал эту идею в художественных произведениях. Герой "Этих бесплодных листьев" в конце концов обнаруживает, что духовная жизнь — это единственное решение тех мирских проблем, которые терзали его и других персонажей книги. В ответе на вопрос, что такое религия, можно услышать эхо теософии. Герой книги, нашедший себе убежище среди холмов, читает навестившему его старому Другу целую лекцию (к чему обычно склонны положительные персонажи у Хаксли) по поводу сходства между основными установками всех религий: Иисус, Будда и Лао-Цзы согласны во всяком важном вопросе. Роман пронизан надеждой, и в нем нет и признака иронии[340].

В последующие годы Хаксли в романах и эссе постоянно возвращается к теме поиска истины внутри себя. В "Делай то, что делаешь" {Do what you will} (1930) он уточняет: "Я имею в виду внутреннюю Истину, ибо это единственная Истина, которую мы можем знать"[341]. Люди слишком долго искали спасения в церквах, книгах, друзьях, науке, искусстве и политике, но только внутри себя человек может найти просветление, хотя бы мимолетное. Все дальнейшее его творчество посвящено ироническому описанию напряжения между надеждами, возлагаемыми на человеческое знание и нашедшими крайнее воплощение в западной науке и технике, и непостижимыми до конца глубинами внутреннего "Я".

Хаксли встретил Кришнамурти в момент, когда их философские воззрения сблизились. Бывший скептик и бывший теософ верили теперь, что единственная дорога к миру и духовной истине должна быть субъективной. Институты в лучшем случае были лишь жалким подспорьем и ничего не могли дать сами по себе. Знание — это только средство, которое слишком часто ошибочно принимали за цель, особенно служители науки.

Они были похожи и в других отношениях. Почти ровесники, они были скромными и застенчивыми людьми, вели уединенную, внешне благополучную, но полную духовных страданий жизнь, оба потеряли матерей в раннем детстве. Оба были вынуждены взять на себя определенные общественные роли, противоречащие их природным склонностям. И хотя Кришнамурти успешно противостоял образовательной системе, в которой так преуспел Хаксли, оба принадлежали к либеральной викторианской интеллигенции — Хаксли по крови, Кришнамурти по воспитанию.

Их отношения облегчала близкая дружба, возникшая между Розалиндой Раджагопал и наивной бельгийкой Марией — женой Хаксли. Дом в Охайе стал вторым домом для странствующих Хаксли, и рукописи некоторых книг Олдоса, в том числе "И после многих лет", в которой прототипом одного характера стала Розалинда, а другого — Успенский, были напечатаны на старой пишущей машинке на лужайке Арья-Вихара[342].

Обе четы входили в тесное калифорнийское общество военных лет. Бертран Рассел (еще один участник Союза сторонников мира), Кристофер Ишервуд и его приятели, Брехты, Томас Манн, Стравинские, Чаплины, Анита Лус, Айрис Три и Грета Гарбо, — все они более или менее принадлежали к этому кругу, в центре которого по иронии судьбы находились любители уединения — Хаксли и Кришнамурти. Они часто встречались на общих праздниках, обедах и ужинах, устраивали спектакли и концерты, пикники на холмах и в пустыне близ Лос-Анджелеса. Хотя Кришнамурти чаще всего отсутствовал, но ему нравилось это общество. Он любил быть занятым. Когда он не работал в саду в Охайе, в военное время превращенном в цитрусовую ферму, чтобы увеличить производство продуктов, он присматривал за маленькой Радхой и ее любимцами-животными.

Хаксли, переехавший в Америку из южной Франции в 1937 г., поселился в Калифорнии, где уже жил его друг, тоже эмигрант, Джеральд Херд. Оба друга были яркими личностями, красноречивыми, остроумными, высокообразованными и поэтому совсем не были склонны принимать на веру откровения Ледбитера или другие подобные нелепости. Но и они свернули на путь, которым в двадцатом веке пошли многие интеллектуалы и писатели. Это был путь от скептицизма и агностицизма через интеллектуальные поиски к открытию религии в новой форме, близкой к теософскому идеалу синтеза религии, философии и науки. В мудрости, объединяющей истинные знания всех верований, этот путь в художественной форме отражен в антологии мистических работ Хаксли "Вечная философия" {Perennial Philosophy}, опубликованной в 1946 г. Введение в антологию, излагающее теорию, согласно которой знание есть функция бытия и культивирование бытия является, по существу, религиозным действием, содержит пассажи, которые могли бы быть заимствованы у Блаватской или Безант.

В дальнейшем Хаксли пришел к мнению, что мистический и магический аспекты религиозного опыта не только реальны, но и насущно необходимы человечеству. Тем не менее он жаловался исследователю психики Дж. Б. Раину, к работам которого проявлял глубокий интерес, на роковую подверженность большей части человеческого рода конианско-пирамидологическо-криптологическо-спиритуалистически-теософскому синдрому"[343]. Он не видел границ этой приверженности.

Джеральд Херд более спокойно относился к этим проблемам: терпимость действительно была присущим ему качеством[344]. Хотя он делил дом с другом, Кристофером Вудом, они вели разный образ жизни. Вуд был гомосексуалистом-гедонистом, а Херд — холостяком-аскетом, святым, которому рядом, конечно, был необходим грешник, как позже шутил Ишервуд. Однако святость Херда, как, впрочем, и Хаксли, включала в себя нечто большее, чем просто целомудрие. В Европе оба они были либеральными агностиками резкими, остроумными скептиками, с неиссякаемым запасом терпимости к почти столь же неиссякаемой глупости мира, за которым они наблюдали и который анализировали с таким очарованием. Оба были эрудитами, всегда готовыми предъявить научные факты, привлечь не только социальную и экономическую статистику, но и анекдоты и истории из всех областей искусства и науки, и оба пришли к выводу, что жизнь представляет собой глупейшую постницшеанскую шараду, решая которую разумные люди должны прилагать все усилия, чтобы хоть сколько-то улучшить положение, одновременно понимая, что их старания скорее всего будут сведены на нет людской глупостью. Они были изысканными интеллектуалами, готовыми ухватиться за что угодно, лишь бы это удовлетворяло их почти чувственному стремлению к познанию.

Достигнув интеллектуального Олимпа, они могли смотреть на обстоятельства несколько свысока. Но, что любопытно, здоровый воздух Калифорнии, который многих соблазнил отойти от умственной жизни и искать телесных удовольствий, подействовал на них в ином роде — они познали Другую Реальность. В пустыне они встретили Бога. Этот опыт не привел их к отрешенному созерцанию, зато каждый из них посвятил оставшуюся жизнь осознанию этой встречи.

Родившийся в 1889 г., Херд был на пять лет старше Хаксли, но не только возраст позволял ему оказывать влияние на своего более известного и удачливого друга. Все соглашались в том, что Херд, самоуверенный, образованный ирландец, обладал особым авторитетом. Как и его друг, Уистен Оден, он был готов выдать сентенцию по любому случаю, и даже такой человек, как Хаксли, признавал его превосходство. Всегда вежливый и тактичный, он тем не менее умел склонять других к своему мнению, а свое мнение у Херда было относительно всего.

После того как Херд стал проявлять интерес к Богу, его авторитет приобрел дополнительное духовное измерение, символизировавшееся, по словам Ишервуда, "христоподобной" бородкой, которую он отрастил в Америке и которая, казалось, "устремляла его лицо в небеса". Америка и религия произвели и другие перемены в этом утонченном, но склонном к театральности человеке, одевавшемся в Лондоне, как все люди его круга, но на Западном побережье облачившемся в поношенную хлопчатобумажную одежду. Вскоре новое увлечение преобразило его: из столичного интеллектуала он превратился в "божьего человека". Он следовал соответствующему аскетичному режиму, ел, пил и спал очень мало, медитировал по два часа три раза в день. Если поначалу это и было актерством, то оно служило подготовкой к настоящим переменам. Ведя себя как святой, Херд мог стать таковым и на самом деле. Хотя Кришнамурти произвел сильное впечатление на Хаксли и Херда, они уже были последователями другого, более ортодоксального гуру, Свами Прабхавананды, главы Ордена Рамакришны в Лос-Анджелесе[345]. Индуистские миссии были открыты в Америке в конце XIX века учениками Рамакришны, селившимися в основном на Западном побережье. Сначала они обслуживали индийских рабочих, а затем начали обращать и местных жителей. Прабхавананда, ученик Брахманандры, бывший, в свою очередь, учеником самого Рамакришны, был почти ровесником Хаксли: он родился в Бенгалии в 1893 г. В Америку он был послан, когда ему было тридцать лет, чтобы возглавить одну из миссий, основанных Вивеканандой другим учеником Рамакришны — во время его второго визита в Соединенные Штаты в 1899 г. Вскоре после этого визита одна из последовательниц Вивекананды, овдовевшая Кэрри Мид Викхофф, подарила Свами свой дом в Голливуде. В этом доме на Айвар-авеню, на холмах, выходивших на Голливуд-Бульвар, был основан лос-анджелесский Веданта-Центр. В 1938 г. в окружавшем дом саду был построен храм с куполами луковкой. В это время миссис Викхофф была еще жива и известна под монашеским именем сестры Лалиты[346].

Прабхавананда преподавал доктрину Веданты. Основанная на священных текстах Вед, древнейших индийских писаний, составивших основу религии и философиии индуизма, Веданта — что буквально переводится как "конец Вед" означает как сумму, так и высшую степень человеческого знания. Цель Веданты — "мокша", или "освобождение". Она учит, что "атман" (самосознание) и Абсолют едины, истинная реальность доступна только интуиции, а не логической мысли, и так называемый реальный мир является иллюзией. В процессе обучения ученик должен научиться отличать вечное от временного, освободиться от недуховных желаний, практиковать самоконтроль и добиваться состояния мокши.

Поначалу обращенных было мало. Обитатели Центра, составившие своего рода коммуну с общими средствами, жили очень скромно. Большинство калифорнийцев в ту пору были уверены, что Свами — это какой-то голливудский персонаж, и если в Центре звонил телефон, то чаще всего он касался составления гороскопа или демонстрации индийского фокуса с веревкой. Однако постепенно община приобрела известность, и к ней стали относиться более серьезно. Можно было записаться в испытуемые — некоторые из кандидатов хотели бы стать полноправными монахами и жить в общине на Айвар-авеню, другие посещали храм во время богослужений или приходили за духовным советом. Число обитателей общины никогда не превышало двадцати человек, но влияние Свами начало распространяться, особенно среди европейских эмигрантов. Большинство из тех, кто искал с ним знакомства, как Херд и Хаксли, только интересовались учением, но не предавались ему полностью. Самым же известным учеником Свами стал еще один английский эмигрант, познакомившийся с Ведантой через Херда. Это был Кристофер Ишервуд.

Как позже говорил сам Кристофер Ишервуд, в то время он был своего рода духовным туристом, наподобие того, как его друзья в начале 1930-х годов были политическими туристами, развлекающимися то с одной, то с другой радикальными идеологиями, но не задерживавшимися надолго ни на одной. Он эмигрировал в Америку перед войной. Прибыв в Нью-Йорк вместе с Оденом в январе 1939 г., он вскоре обнаружил, что находится в затруднительном положении, тогда как друг его процветает. Это было необычным ощущением для очаровательного красавца, писателя, который привык к успеху и привык поступать по-своему. Но если на Одена атмосфера Америки действовала благотворно, освободив его от семейных уз (реальных и вымышленных), подавлявших его дома, то Ишервуд обнаружил, что прежняя обстановка поддерживала его в большей степени, чем он предполагал. Одно дело быть "enfant terrible" среди знакомой и снисходительной аудитории, а другое — быть незнакомцем в чужом городе.

Одену — весьма плодовитому автору и прирожденному отшельнику — шли на пользу тяжелый труд и новые социальные условия. Ишервуд, напротив, был не способен писать. За утешением он обратился к сексу, вступая в неразборчивые связи и намереваясь при этом найти что-то постоянное. Именно активная гомосексуальность привела его в конечном итоге к идеологизированному пацифизму Херда и Хаксли. Но если их крестовый поход ради мира был результатом интеллектуальных принципов, тщательно продуманных, то для Ишервуда это был типичный продукт сильного личного чувства. Его бывшего любовника Хейнца могли призвать в германскую армию. Неужели Ишервуд мог бы участвовать в войне, если бы ему пришлось стрелять в своего возлюбленного? Конечно, возможность выстрела именно в него мала, но этот пример и подчеркивает иррациональность его подхода. Его преданность непопулярным делам во многом объясняется его способностью находить подходящие личные обоснования.

Но иррациональный пацифизм привел Ишервуда рациональным образом к религии, когда обнаружилось, что, как и Хаксли, он нуждается в твердом основании для своих убеждений и (в отличие от Хаксли) в чем-то, что способно оторвать его от беспорядочной жизни. Испытывая отвращение к большинству форм христианства, чему в немалой степени способствовала жизнь, которую он вел в Англии, он пришел к индуизму, где, казалось, совмещались моральная свобода, идеологическая изощренность и экзотика. И снова причины были глубоко личными — заинтересовавшись идеями Веданты, он был увлечен и личным обаянием Прабхавананды.

Характерно, что ни Хаксли, ни Херд не были преданы идеям Свами, и к 1941 г. Херд разорвал с Центром на том основании, что Свами недостаточно аскетичен, чтобы вести истинно религиозную жизнь. Это обвинение, вполне понятно, невероятно рассердило Свами. Он ответил Херду (в печати), что "человек истинного отречения не связывается ни с бедностью, ни с богатством"[347], подразумевая (довольно справедливо), что его бывший последователь был слишком демонстративно аскетичным. Ишервуд с ним согласился, хотя и думал по-другому. Он считал что Херд был жизнененавистником, отвернувшимся от обычной суеты Веданта-Центра, где в казавшейся бесконечной череде ритуалов женщины готовили пищу и подношения, а мужчины совершали бесполезные церемонии. Ишервуду нравилась именно эта сторона жизни общины. Даже если он уставал от того, что описывала Мэри Хаксли, доставляя удовольствие своим интеллектуальным друзьям, он всегда мог отдохнуть душой в уютной суете Айвар-авеню.

Пока Херд радовался разрыву со Свами, Хаксли постепенно отходил от Веданты, получив все, что хотел, а именно метод медитации и подтверждение своих религиозных взглядов. Но именно в момент отхода друзей от индуизма Ишервуд подошел к нему как нельзя ближе. Ему потребовалось время, чтобы принять идеи Веданты. Во-первых, вся его предыдущая жизнь была основана на совершенно иных принципах. Во-вторых, его сексуальные предпочтения и работа в киностудии, казалось, противоречили этому учению.

Сначала он попытался поработать в квакерской общине, но ему это не понравилось. Он не мог не чувствовать, что эти благочестивые люди молчаливо не одобряют его образ жизни — и не без оснований: перед тем, как присоединиться к ним, он делил квартиру с Денни Фаутсом, высокооплачиваемым мужчиной-проституткой. Но даже и тогда он чувствовал некое религиозное призвание. Весной 1941 г. Ишервуд и Денни решили практиковать технику "намеренного переживания"[348], подолгу медитируя каждый день и соблюдая строгий режим, включая полное воздержание от секса и алкоголя. К сожалению, эксперимент закончился неудачей. В течение нескольких последующих лет Ишервуд переходил от полной аскезы (однажды он продержался шесть месяцев) до откровенного разгула.

Тем временем Херд старался привлечь Ишервуда — и даже Денни — в свою экспериментальную общину. Сначала она мыслилась как небольшая группа, но в 1942 г. Херд получил деньги на строительство своего рода монастыря в Трабуко, в шестидесяти милях к югу от Лос-Анджелеса. Здание строилось под руководством энергичного кузена Ишервуда, Феликса Грина, который оставил работу в квакерском комитете Филадельфии и стал учеником Херда. Он поспешно скупил стройматериалы, пока их не начали реквизировать на военные нужды, и закончил строительство в назначенные сроки. С этого времени Херд начал называть общину и своих коллег "Клубом мистиков"[349]. Это предприятие чем-то напоминало раннюю теософию предполагалось, что община будет свободна от догматизма и сектантства и объединит тех, кто старается понять свой духовный опыт или его отсутствие. Но были также и признаки Приере — обитатели работали в саду и сообща занимались хозяйством.

Трабуко едва ли подходил для Ишервуда, который понял, что ему необходимо более строгое руководство, чем мог предложить "Клуб мистиков". Херд предназначал это место для людей вроде себя, но Ишервуд чувствовал в духовной сфере, как и в личной, потребность одновременно подчиняться и бунтовать. Похоже, он считал Свами более подходящим учителем, потому что выходцу с Востока подчиняться легче, чем людям своей культуры.

Поэтому вместо того чтобы вступить в довольно аморфную группу в Трабуко, он пошел на крайность, в 1943 г. став служителем храма на Айвар-авеню. Он делил жилье с тремя коллегами. Это были Джордж, молчаливый неофит, вступивший на путь полного посвящения, который оплачивал отдельную комнату с душем и проводил время, остававшееся от выполнения обрядов за машинкой, перепечатывая высказывания Свами; а также Ричард и Вебстер, два семнадцатилетних юноши из голливудской средней школы, родители которых были последователями Рамакришны.

Формально Центр считался миссией, но он не особенно занимался обращением и пропагандой. Обитатели нередко иронизировали над идеей мессионерства, особенно мужчины, которые обычно относились к учению более отстраненно, чем женщины. Например, когда сестра Сарда доложила о том, что местный истребитель грызунов заинтересовался учением, Джордж выразил общее отношение к новообращенным словами: "Из крысоловов в Атманы" ("From ratman to Atman")[350]. Хотя Ишервуд искренне отдавался духовным поискам, он, вернее — писатель в нем, не мог не интересоваться жизнью общины, воспринимаемой как спектакль, и книга его полна пикантных подробностей о личной жизни и забавных привычках обитателей Центра.

Распорядок жизни был подчинен дисциплине, но одновременно предоставлял личную свободу — нечто вроде добродушной версии Приере. Монахини, получившие индийские имена, жили в отдельной части комплекса, где сестра Лалита надзирала над англичанкой Амийей, норвежкой Сарадой, американкой Йогини и ирландкой Судхирой. Все обитатели вместе питались и делили между собой домашние обязанности — хотя, по индийскому обычаю, работой по дому занимались женщины. Проводились лекции, читались молитвы, часто приходили посетители, включая товарищей из других Веданта-центров. Были также и развлечения. На самом деле, жизнь в Центре стала более привлекательна после того, как к ним присоединился Ишервуд. Возвышенная духовность Херда и Хаксли была не по нему. Он сказал Херду, что ждет от Свами не духовного наставничества, но доказательства того, что Бог существует. Он был настолько же жизнелюбом, насколько считал Херда жизнененавистником, с удовольствием вместе с коллективом посещая киносеансы, где "Песня Бернадетты" вызывала у них слезы на глазах.

Свами лично надзирал над новообращенным, который находил, что отношения гуру — ученик и набожность, порицавшиеся Кришнамурти, Хердом и Хаксли ("Слышали бы вы только, что сказал Кришнамурти о гуру!.." — писал Хаксли другу[351]), — как раз и есть то, к чему следует стремиться. Ишервуд наслаждался богослужением на Айвар-авеню, точно так же, как его родственная душа, друг-гомосексуалист писатель Форстер наслаждался им в Индии за двадцать лет до того.

Прабхавананда царствовал в этом мирке как благожелательный, иногда деспотичный, а чаще рассеянный правитель. Он был маленьким, веселым, дружелюбным, эмоциональным человеком, с едва уловимыми монгольскими чертами, заядлый курильщик и страстный индийский националист. Говорил он тихо и подчеркнуто вежливо, но временами на него нападали приступы раздражения. Он часто бранил обитателей Центра по-гурджиевски без всяких причин, как его учитель Брахмананда в свое время бранил его, и оказывал поблажки любимчикам, особенно Ишервуду, обществом которого он наслаждался и слава которого ему льстила.

Не будучи отшельником, Свами тем не менее держался в стороне от Голливуда, где постоянно был спрос на всевозможных традиционных и театральных гуру. Люди удивлялись его способности жить целомудренно в мире, печально известном своей развращенностью. Даже Оден, который неодобрительно относился ко "всем этим языческим мумбо-юмбо"[352], подозревал, что Свами, очевидно, святой. Ишервуд соглашался с ним. В этом мнении его поддерживало именно то мирское, что недолюбливал Херд. Когда одного их общего знакомого задержали в мужской уборной за приставания к посетителям, Свами сказал только: "О Боже, жаль, что его поймали. Почему он не пошел в какой-нибудь бар?"[353] И хотя он мягко убеждал Ишервуда вступить в общину и даже стать монахом, он не только допускал, но даже одобрял его работу, в кинематографе.

Ишервуд писал тогда сценарии для киностудий, как и на протяжении всей дальнейшей жизни. Вскоре после прибытия в Калифорнию он встретил друзей, эмигрировавших из Германии, спасаясь от Гитлера. Салка и Бертольд Фиртель нашли работу в Голливуде, и вскоре они представили своего старого друга Криса компании "Метро-Голдвин-Мейер", где он стал получать "абсурдное", как он считал, жалованье в 500 долларов еженедельно (хотя более известный Хаксли получал в три раза больше и большую часть отсылал в Европу).

Работа над фильмами подразумевала знакомство со звездами, и однажды в Центре состоялось волнующее событие, когда Фиртель привел на обед Грету Гарбо. Гарбо подыгрывала всеобщим ожиданиям, сравнивая жизнь актрисы и монахини не в пользу актрисы и кокетничая со Свами. Женщины нашли ее в высшей степени духовной, мужчины — красивой, а Прабхавананда сказал, что теперь его единственным мирским желанием остается встреча с герцогом Виндзорским.

Правда, вместо герцога ему пришлось довольствоваться Кришнамурти, который в 1944 г. посетил занятие в Центре, тихо сидя в заднем ряду, пока Прабхавананда говорил. Сначала Свами отнесся с подозрением к своему прославленному посетителю. Много лет назад Анни Безант уговаривала Брахмананду вступить в Теософское Общество, и яростный индийский националист Свами отождествлял Кришнамурти с теософией, а теософию с европейским колониализмом. Но вскоре он понял, что Кришнамурти не имеет ничего общего с Теософским Обществом, более того, он проявил полное почтение к индуистским ритуалам Свами, и встреча прошла спокойно. В конце ее оба приветствовали друг друга и выразили взаимное уважение.

Как и Кришнамурти, Свами к этому времени легко себя чувствовал в безумном мире калифорнийских ужинов, обедов и собраний женских клубов, метко описанных Хаксли в его романе "И после многих лет". В 1949 г. он даже ненапрямую вышел на Гурджиева, посетив Фрэнка Ллойда Райта в Талиесине. Свами никогда не был общественным гуру, но, несмотря на это, он произносил речи на разных собраниях, облачившись в аккуратный серый костюм с галстуком, и ему нравилось присутствовать на встречах.

Но высшей степени общественной славы Свами достиг, когда обнаружилось, что он работает на голливудскую студию, как это случилось и с Кришнамурти двадцать лет назад. В 1943 г. Сомерсет Моэм обратился за советом к Ишервуду по поводу эпиграфа к роману "Лезвие бритвы" ("The Razor's Edge"), взятого из "Катаупанишад". Сам Моэм проявлял некоторый, интерес к Веданте и даже написал эссе о Рамане Махарише, святом, которого он встречал в Индии. Это эссе, переданное им Ишервуду, чтобы тот исправил неточности в догматике, позже было опубликовано под названием "Святой" в книге "Точки зрения" (Points of Vew). В 1945 г. Моэм прибыл в Голливуд писать сценарий к фильму "Лезвие бритвы", который собирался ставить режиссер Кьюкор. Прабхавананду пригласили в качестве консультанта. В конце концов картину сняли другие люди, отказавшиеся от помощи Свами, но все-таки некоторое время он вращался в кинематографическом мире. Роман Моэма повествует о светском молодом человеке, который в поисках веры пришел к Веданте, и часто этого героя, Ларри, сравнивали с Ишервудом, хотя тот и отрицал это.

Это сравнение стало особенно раздражать Ишервуда, когда он понял, что его собственное увлечение Ведантой ослабло. Слишком уж силен был зов других сфер жизни. Он скучал по писательской работе, да и секс был постоянным соблазном, особенно когда он посещал Фиртелей в Санта-Монике, где множество привлекательных мужчин заполняло пляж. Он познакомился с Теннесси Уильямсом (также писавшим сценарии), и они часто разговаривали о сексе, хотя Ишервуд и не сопровождал драматурга в его экспедициях по поиску партнеров.

Трудность была в том, как позже заметил Денни Фоутс, что Ишервуд всегда вел себя как турист или прожигатель жизни, пробуя различные миры и не останавливаясь ни на одном. Оден был другого мнения: он считал, что необходимо выбрать какой-то один образ жизни, как и один набор верований или сексуальных пристрастий, оценив все их преимущества и приняв недостатки.

Подобно другим эмигрантам, Ишервуд переживал из-за войны в Европе, хотя единственным осязаемым напоминанием о ней служили поставки товаров для армии из Лос-Анджелеса и немногочисленные призывники, заполнявшие бары в ожидании отправки на тихоокеанские острова. Пробуждая воспоминания о жизни в Espotie, эти признаки войны больше сблизили Ишервуда с товарищами-беженцами, особенно из Германии, а не с англоязычными американцами.

На некоторое время его интерес к Веданте вновь разгорелся от проекта сотрудничества со Свами в переводе индуистских текстов. Они начали с Гиты, которую Ишервуд воспроизвел громоздкой викторианской прозой; затем, когда ее строго раскритиковал Хаксли, в староанглийском эпическом стиле, излюбленном стиле Одена. Но к весне 1944 г. Ишервуд решил не становиться монахом, хотя и оставался еще несколько месяцев в Центре, постепенно ослабляя связи с ним и все больше погружаясь в мир киностудий, где он тогда работал на "Уорнер Бразерс". Летом 1945 г. он выехал из Центра и поселился вместе с новым приятелем. Он начал снова путешествовать, возобновив образ жизни странствующего писателя, и, хотя продолжал сотрудничать с Прабхаванандой, их прежним отношениям настал конец.

Но эмоциональная сторона этих отношений не ослабевала, как Херд и Хаксли признали несколько лет спустя, в отчаянии обратившись к Свами, чтобы он повлиял на Ишервуда по поводу его беспорядочных связей с мужчинами и привычки к наркотикам. К этому времени Херд покинул Трабуко и стал вести более уединенный образ жизни, а в 1949 г. он передал колледж Обществу Веданты. Свами переехал туда, и Ишервуд изредка навещал его. Эти визиты утвердили его в том, что он был прав, отказавшись от монашеских обетов, когда он видел, как "мальчики", жившие в общине, весь день проводят за работой в саду, в тяжелых ботинках и шортах, словно привязанные к этому месту. Ишервуду нравилось иногда под настроение прополоть грядку, но к повседневному физическому труду он был приспособлен не больше, чем к духовной деятельности, и он прекрасно понимал это. К тому же он знал, что не смог бы стать "хорошим товарищем для мальчиков"[354].

Это с одной точки зрения. С другой же, было ясно, что он кидается в разврат и пьянство, побуждаемый поисками совершенного друга и приходя в уныние, когда очередной партнер оказывался далеко не совершенным. Теоретически Херд и Хаксли считали себя терпимыми, но такое поведение приводило их в отчаяние. Они на самом деле заботились о своем друге, и Херд даже драматизировал положение, считая, что его бывший ученик скатывается в атеизм. Он даже говорил Ишервуду о том, что "нечто" подкрадывается к тому и стремится овладеть им. (Вспомним ужасное предупреждение Уэджвуда о Черных Силах, преследовавших Кришнамурти.) В конце концов проблемы Ишервуда разрешились не религией, а более типичным для него знакомством с восемнадцатилетним Доном Бакарди, что случилось весной 1953 г. Скоро они стали любовниками. Всю жизнь Ишервуд устремлялся к фигуре отца, от Одена до Бога, а теперь настал черед ему самому играть роль родителя. И эта новая роль впервые привнесла некоторый порядок в его жизнь[355].

Как и все события его жизни, отход Ишервуда от Веданты был личным делом, не связанным с переменами в настроениях и верованиях того времени. Херд и Хаксли, со своей стороны, любили подчеркнуть, что их отступничество было вопросом принципа, хотя этому и способствовала дружба с Кришнамурти, чье неодобрительное отношение к гуру и нелюбовь к ритуалам соответствовали их чувствам. После их первой встечи в 1937 г. все трое стали близкими друзьями, особенно сдружились Кришнамурти и Хаксли, позже написавший Херду: "Одно время я следовал до некоторой степени механистическим методам, которым обучал Свами из миссии Рамакришны; но теперь я обнаружил более полезные методы Кришнамурти, которые ближе к методам дзен-буддизма"[356]. Это признание дает возможность понять, к чему стремился Хаксли. Тогда как Херд искал божественного просветления, Хаксли преследовал более земную цель психотерапии в обоих смыслах — духовном и ментальном. Хаксли вообще питал слабость к снадобьям различного рода. Ему постоянно казалось, что жизнь является болезнью, от которой необходимо найти лекарство — и оно будет найдено, — хотя сам и иронизировал над этими устремлениями: "Я чувствую, что если мы объединим Кришнамурти со старой психотерапией доктора Виттоца и методом "креативного сознательного контроля" над положением и функциями тела Ф. М. Александра, а также добавим немного общей семантики, что поможет нам уяснить словесные и концептуальные ловушки, вкупе с соответствующей чувственной диетой, то мы решим проблему превентивной медицины и заодно по меньшей мере половину проблем образования"[357]. Комментарий по поводу общей семантики и добавление "диеты чувств" характерны для Хаксли — они наполовину серьезны, наполовину самоироничны, как он сам — частично викторианский рационалист, а частично чудак Нового Века.

Так же типично и более проницательно его замечание о том, что "люди будут продолжать увлекаться вакцинами, папизмом и мепробаматом". По мере того как шли годы, Херд и Хаксли все меньше интересовались религией как терапией, и их все больше заботило духовное просветление и чувство единения с Богом — или с тем, что Херд называл "Эта Вещь". Они искали высший дар религиозного сознания, надеясь превзойти свой интеллектуальный, дискурсивный, бесконечно рефлективный подход и достичь непосредственного восприятия единства и божественности. Известно, что они пытались достичь такого состояния при помощи наркотиков — не мепробамата, а мескалина. В мае 1953 г. Хаксли добровольно вызвался участвовать в экспериментах психиатра Хамфри Осмонда, включавших в себя наблюдение при потреблении 0,4 г мескалина. Хаксли обнаружил, что мескалин приводит к чрезвычайно обостренному восприятию, хотя он и не знал, что ему делать с этим состоянием[358].

Его друзья встревожились. Кришнамурти и Прабхавананда относились к употреблению наркотиков как к опасности, разложению и ошибочному пути, но Хаксли продолжал участвовать в экспериментах, чтобы предупредить других. Сатирически изображая потребителей пилюль, вызывающих моментальное удовлетворение всех желаний, в утопической пародии "Прекрасный новый мир" (1932), он не знал о подстерегающих на этом пути опасностях, а прирожденное пуританство склоняло его к особо строгому порицанию тех, кто пользовался наркотиками ради удовольствия. Он предвидел также возможные последствия создания наркотической культуры с целями, далекими от его собственного поиска духовного просветления. Если истинное знание есть функция бытия, то ложное знание может привести лишь к уменьшению бытия. Иллюзия, что сами по себе наркотики могут вести к просветлению или облегчить беды мира — это классические аксиомы ложного знания, явившегося результатом неправильного употребления мескалина. Хаксли настаивал на том, что подобные стимуляторы сознания могут использоваться в качестве вспомогательных средств при медитации только ответственными взрослыми людьми и в условиях строгого контроля.

Несмотря на все предостережения, наркотическая культура и в самом деле стала элементом нравов Нового Века в Калифорнии середины XX столетия, и использование наркотиков в целях духовного просветления стало все более принятым. По иронии судьбы именно сочинения Хаксли на эту тему и способствовали распространению наркотиков по мере того, как "либеральные" нравы все более входили в основной культурный поток[359]. Этот склад мышления предполагал наличие непосредственной связи между просветлением и удовольствием, причем предполагалось, что наркотики как раз и осуществляют эту связь. Но Хаксли хорошо знал, что связи между крайними состояниями страдания и удовольствия и состоянием истинного духовного просветления довольно сложны, если они вообще существуют: смешение одного состояния с другим — распространенная ошибка религиозной жизни. Это одна из причин, по которой нас предупреждают против гедонизма в этой жизни, а гедонизм и был лозунгом культуры середины нашего столетия.

Собственное отношение Хаксли к гедонизму суммировано в одном из его лучших романов, к сожалению, забытом, "И после многих лет" был опубликован накануне Второй мировой войны[360]. Это сатирическое произведение в духе его ранних романов оказывается притчей. В основе сюжета — поиски вечной жизни. Иронически переосмысливая теорию Шоу, высказанную в "Назад к Мафусаилу", Хаксли полемизирует с ним.

Под покровительством мультимиллионера, который ужасно боится смерти, доктор Обиспо экспериментирует с различными веществами, продляющими жизнь. После многочисленных опытов он приходит к выводу, что искомое вещество содержится во внутренностях карпов. Тем временем, разбирая древние документы в абсурдном замке миллионера (в его основу положен Сан-Симеон Херста), ученый Джереми Пордейдж открывает, что граф Гонистер, вольнодумец, живший в XVIII веке и хотевший бесконечно продлить свою жизнь ради наслаждений, обнаружил тот же секрет, что и Обиспо, двумя столетиями раньше. Постоянно евший чудодейственную сырую печень карпов ради достижения своей цели, граф тем не менее скончался.

Две ветви истории сходятся, когда Обиспо, посетивший Англию вместе со своим заказчиком, получает возможность исследовать заброшенное поместье лорда Гонистера. Глубоко под землей, в подвале, он находит пару неописуемо грязных, обезьяноподобных существ, которые оказываются графом и его любовницей. Они и в самом деле пережили естественный человеческий срок, вынужденные укрыться от любопытных глаз в подвале после того, как граф имитировал свою смерть.

Хотя мы и не знаем, сожалел ли граф о своем выборе, но он дорого заплатил за него, превратившись в примитивное существо. Изысканный аристократ преобразился в издающую бессмысленные звуки и сношающуюся обезьяну, и только истрепанная лента (Орден Подвязки) свидетельствует о ее человеческом происхождении. Конечно, не о таком долголетии мечтал Шоу. Эволюция может пойти вспять. Для обезьяноподобного человека, спрятавшегося в подземелье, бессмертие разрушило цели, для которых оно достигалось. Все свелось к удовлетворению желаний, которые когда-то были всего лишь приятным украшением бытия. Таким образом, в этом случае знание стало врагом бытия.

В романе "После многих лет" отражен тот интерес, который Хаксли стал испытывать к проблеме регресса, нашедшей свое полное воплощение в произведении "Обезьяна и сущность" [Аре and Essence], которое было опубликовано десять лет спустя, в 1949 г. Этот странный небольшой роман поднимает тему, которая с тех пор стала до боли знакомой, — описание событий после ядерной катастрофы. В фантастической пародии на голливудский сценарий (он и стал таковым, когда вышел фильм "Планета обезьян") Хаксли представил время, когда на Западном побережье Америки:

"Бабуин — хозяин,

Что монстры могут быть порождены"[361].

Несмотря на конец, когда влюбленной паре удается бежать от жестокого режима обезьян, господствующих на планете, это мрачная и даже беспощадная книга. Один из объектов критики — ложная религия, описываемая как средство эксплуатации. Кто мог предположить, читая этот роман — характерный продукт времени, когда религия была в упадке, — что на Западном побережье уже было готово начаться духовное возрождение, к которому в немалой степени причастен и сам Хаксли?


Примечания:



3

3. Arianna Huffington. The Fourth Instinct. Simon Schuster, 1994.



32

16. Symonds, op. cit., pp. 32–37.



33

17. Цит. по.: Symonds, op. cit., p. 36.



34

18. Отсюда и далее до конца главы сведения взяты из подробных воспоминаний Олькотта "Листки из старого дневника" (Old Diary Leaves) и "Люди с того света" (People from The Other World. American Publishing Company, 1875).



35

19. Роберт Дэйл Оуэн был сыном Роберта Оуэна и в некотором роде также радикалом. Он опубликовал скандальный бестселлер о контроле над рождаемостью, где проповедовал равенство полов и свободную любовь. Кроме того, он сделал неплохую гражданскую карьеру, добившись членства в Конгрессе и побывав американским посланником в Неаполе. Именно в Неаполе, после смерти своего сына, Оуэн увлекся спиритизмом и подружился с Дэниэлем Дангласом Хоумом. Возвратившись в США, он написал книгу "Шаги на границе Иного Мира" (Footfalls on the Boundary of Another World), где проявил осторожность в оценке спиритизма; однако к моменту знакомства с Холмсами Оуэн уже был готов поверить во все, что угодно. См. указ. соч. Розамунды Дэйл Оуэн.



36

Глава 3 Вести из ниоткуда

1. Симондс, указ. соч. с. 67.



327

Глава 17 Гуру на войне

1. М. Random, Les puissances du dedans, Luc Dietrich, Lanza del Vasto, Rene Daumal, Gurdjieff, Denoel, 1966.



328

2. Оба последовательно выражали эти взгляды начиная с ранних 1920-х годов и до смерти.



329

3. Я не смог найти источник этой фразы. Она описывает учение, которое преподавал Кришнамурти в различных формах с того времени, как он покинул Теософское Общество.



330

4. О негативных эмоциях см.: P. D. Ouspensky. op. cit., p. 19–48.



331

5. Об этом см.: TLADOK, pp. 92–93, где мисс Летьенс цитирует несколько неопубликованных писем по этому поводу.



332

6. Там же, с. 94.



333

7. О Хаксли см. замечательную биографию Сибил Бедфорд (Sybille Bedford. Aldous Huxley: A biography, Alfred A. Knopf/Harper Row, 1974).



334

8. По своим родовым связям Хаксли приходился отдаленным, родственником и епископу Уэджвуду.



335

9. N. Annan. Leslie Stephen, The Godless Victorian, University of Chicago Press, 1984, p. 232–233.



336

10. Олдос Хаксли в письме к Леонарду Хаксли, 12 ноября 1917 г. Перепечатано в D. Grover-Smith. The letters of Aldous Huxley, Chatto Windus, 1969, pp. 136–137.



337

11. См. памфлет Хаксли "Что вы собираетесь делать с этим? Дело о конструктивном мире", Chatto Windus, 1936, и его "Энциклопедию пацифизма", Chatto Windus, 1937.



338

12. О Дике Шеперде и TPU см.: S. Morrison, I Renounce War: The Story of the Peace Pledge Union, Shepherd Press Ltd, 1962. Обращение перепечатано в Bedford, op. cit., pp. 317–318.



339

13. G. Heard, The Poignant Prophet// The Kenyon Revew, 1965.



340

14. См. заключительную главу романа "Эти бесплодные листья", Those Barren Leaves, Chatto Windus, 1925.



341

15. Do What you Will, Chatto Windus, 1929, p. 3.



342

16. Sloss, op. cit., p. 170.



343

17. Grover-Smith, op. cit., p. 719.



344

18. В качестве яркого портрета Джеральда Херда см. образ Августуса Парра в романе Кристофера Ишервуда "Down There on a Visit", Methuen, 1962. См. также: Bedford, op. cit., p. passim.



345

19. Святой, почитавшийся многими набожными индуистами как аватара, Рамакришна провел свою жизнь в храме возле Калькутты. После его смерти в 1886 г. главные его ученики основали монашеский орден Рамакришны, к которому принадлежал и Прабхавананда.



346

20. Описание жизни на Айвар-авеню основано на книге Ишервуда "Мой гуру и его ученик" — С. Isherwood. My Guru and his Disciple, Eyre Methuen, 1980.



347

21. Там же, с. 74.



348

22. Цит. по: Bedford, op. cit., p. 453.



349

23. Isherwood, op. cit., p. 96.



350

24. Там же, с. 122.



351

25. Grover-Smith, op. cit., p. 963.



352

26. Isherwood, op. cit., p. 204.



353

27. Там же, с. 222.



354

28. Там же, с. 202.



355

29. Ишервуд продолжал регулярно посещать Свами в Трабуко и Лос-Анджелесе; его старый учитель убеждал его снова вступить в монастырь и привести с собой Дона. Ишервуд отказался, но написал две книги о своем опыте, которые как бы сохраняли его веру: "Рамакришна и его ученики" (1965) и восхитительную "Мой гуру и его ученик".



356

30. Grover-Smith, op. cit., p. 608.



357

31. Там же, с. 818.



358

32. Об этих экспериментах см.: Bedford, op. cit., pp. 602–603, 618–619, 726–724, 754–755; и L. H. Huxley. This Timeless Moment: A Personal Vew of Aldous Huxley, Farrar, Strauss Giroux, 1968.



359

33. Хаксли приступил к непосредственной разработке темы духовной жизни в трех книгах, написанных в 1940-е годы. Роман "Время должно остановиться" [Time Must Have a Stop] (1944) не принес ему успеха. Попытка Хаксли обрисовать в Бруно Ронтини человека, лучшие качества которого происходят из его духовного просветления, казалась малоубедительной читателям, хотя автор признавался, что ему доставляло большее удовольствие писать этот роман, чем другие. Более удачный "Серое величие" [Grey Eminence] (1944) повествует о том, что случается с человеком, который стремится к святости, а заканчивает политикой. Мораль истории в том, что высокие устремления бесполезны без милосердия и личного чувства божественного. Опираясь на восточные тексты, столь ценимые теософами, "Вечная философия" (1946) исследует природу реальности, личный опыт приобщения к Богу и способы соотнесения этого опыта с повседневной жизнью. Прекрасно понимая, что к нему могут отнестись как "еще одной миссис Эдди", Хаксли настаивал на том, что "Вечная философия" не попытка основать новую религию, а описание всего лучшего, что было продумано и написано на эту тему.



360

34. A. Huxley. After Many a Summer, Chatto Windus, 1939.



361

35. A. Huxley. Ape and Essence, Chatto Windus, 1948, p. 33.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх