ГРУСТЬ

В последнее время у меня начались неприятности, потому что моя семья решила, что мне лучше оставаться на даче, когда они уезжают в Париж. Из разговоров я сразу понял, что надо готовиться к худшему: к жизни без них. Я напряженно вслушивался, стараясь не пропустить ни слова. Речь шла о сторожах и садовниках. Садовников я знаю, это милейшие люди, одетые по-деревенски, пахнущие землей; их добрые руки часто гладили меня. В Париже я иногда встречал их на проспекте Бретей: жесты их всегда были размеренны и спокойны. Они работали, не ведая усталости, и поливали газоны из шланга для того, наверное, чтобы они лучше пахли. Однажды я рискнул пробежаться по мокрому газону — так надоел жесткий и грубый асфальт. Садовник прикрикнул на меня, но я его совсем не боялся. А вот при слове «сторож» я содрогаюсь: это погоня, это преследование, это резкий звук свистка и еще многое такое, к чему животные питают врожденную неприязнь.

Когда два этих слова были произнесены рядом со словом «Торсэй», я заволновался. Какая связь между загородным домом и сторожем с его свистком? С одним таким типом я уже успел познакомиться. Все называли его «Гвардеец». Его кличка вполне соответствовала его росту и характеру. Он часто преследовал меня, но ни разу не смог поймать и уличить в бродяжничестве. Я уже рассказывал о наших соревнованиях по бегу.

Садовника нашего зовут Альфредом. Имя это мало что говорит о нем самом. Один из дядюшек, большой шутник, называет его «Дедушка Ява». Он действительно очень стар. Когда, привлеченный запахом вскопанной земли, я не удержался от соблазна и разрыл его цветник, он ничуть не обиделся. Он даже сказал, что я помог ему взрыхлить землю. А я и не догадывался, что настолько умен: запросто могу заменить садовника. И решил продолжать в том же духе.

С некоторых пор я стал замечать перемены в нашем владении. В саду появился маленький домик для сторожей. У первых сторожей была маленькая собачка, к которой мне не разрешалось приближаться. Это были старые люди, не выносившие сквозняков. Честно говоря, моя постоянная беготня из дома в сад и обратно, отчего двери постоянно были открыты, ускорила их уход из домика. Потом появилась другая пара. В один прекрасный день, когда жена была у парикмахера, который жил в пяти километрах от нашего дома, муж ушел навсегда, оставив меня одного в доме. Уходя, он сказал мне: «Будь с ней поласковей, когда она вернется вечером. Я должен уйти. Не могу больше переносить эту однообразную жизнь. Я не люблю заниматься садоводством. Я люблю дорогу, я хочу уехать куда глаза глядят: у меня бродяжья душа. И зачем только я согласился приехать сюда? Я виноват перед ней, но больше не могу так жить.» Мой печальный взгляд, к сожалению, не остановил его. Когда женщина вернулась к ужину, она мимоходом погладила меня, а взгляд ее был прикован к белому конверту, лежавшему на столе. Она вынула из него адресованное ей письмо. Я подошел и положил голову ей на колени. Услышав, что она плачет, я горевал вместе с ней; мы тяжело пережили этот трудный момент. Мне было тем более трудно, так как она все не вспоминала, что меня надо покормить, а я стеснялся напомнить.

Дом снова опустел; я с радостью вернулся в Париж и пробыл там до тех пор, пока не появились новые сторожа и не открыли ставни. Я с ними хорошо ладил. У них были котята, которые играли с моим веером-хвостом. А потом пришли те, с кем я живу и по сей день.

Это они привели в дом мать моего сына, они и похоронили бедную старушку в нашем саду. Наверное, однажды и я присоединюсь к ней.

Я еще не рассказывал о чувствах, которые испытал, когда хозяева впервые уехали в город без меня. То воскресенье, на первый взгляд, ничем не отличалось от других. Только со мной все были ласковей, чем обычно, позволяли бегать по всему дому и не ругали за скомканные ковры (на них так здорово кататься по натертым полам, словно по речному льду в морозный день). Как только я учуял запах городской одежды, я уже не отходил от машины.

В воскресные вечера все было не так как обычно. Семья сидела у камина; они играли, смотрели телевизор. Когда я начинал зевать, меня отправляли в комнату, где находилась моя постель. Если меня будил непривычный шум, я быстро вскакивал и скребся в дверь (ее невозможно было открыть самому, так как на ней не было ни ручек, ни кнопок). Меня выпускали, и я ходил полусонный от одного к другому в надежде понять, что же происходит. Слова «быстро иди спать», спокойствие и тишина в доме успокаивали меня, и я возвращался к прерванным сновидениям. Но то воскресенье, которое изменило мою жизнь, не забуду никогда. Я сидел со сторожами на кухне, они гладили меня. Хозяева торжественно пожали им руки и вдруг, виновато взглянув на меня, все трое (Он, Она и Мальчик) выскочили за дверь. Я не мог понять, почему они убегают и зачем меня держат. Машина выехала со двора. Мужчины сидели впереди, а Она — на заднем сиденье. Они смотрели на меня, и, думаю, плакали. Знаете, когда глаза слишком уж блестят… Этот удар потряс меня, я долго стонал и скандалил. Я не верил, что увижу их когда-нибудь, хотя перед отъездом каждый из них сказал: «Мы тебя очень любим. Может быть, нам придется ненадолго расстаться, но мы обязательно вернемся». Но разве что-нибудь поймешь, если не можешь толком поговорить.

Что мне оставалось делать? Пришлось смириться, но я очень тосковал. Сторожа взяли меня в свой домик и разрешили спать в коридоре, около их спальни. Там было неплохо. Я оценил всю прелесть моей новой жизни, в которую ворвались лесные ароматы, трава и прогулки безо всякого поводка. Но наш дом был пуст, а домик сторожей — далеко не так уютен, как парижская квартира. Через некоторое время сторожиха стала чаще ходить в мой дом, и я ходил с ней. Она мыла полы, проветривала комнаты. Я очень боялся встретить там чужих людей. Я даже обошел все комнаты, но там никого не нашел. Я с наслаждением вдыхал знакомые запахи, но каждый раз приходилось покидать этот рай и возвращаться в домик сторожей. Однажды она, как обычно, впустила меня в дом и — о чудо! — стала готовить еду. Я с радостью принюхивался к ароматам, идущим от кастрюль. Она накрыла в столовой. Я сразу понял, что они скоро приедут, лег на траву возле ворот и стал ждать. С тех пор как только начинаются кухонные приготовления, я выбегаю во двор и жду, когда раздастся шум их машины. Они называют машину «богиней» за ее плавную, царственную «походку». Как только колеса «богини» заезжают на гравий, я бросаюсь навстречу, едва не сшибая с ног первого, кто выходит. Попутно я немного царапаю кузов; это от того, что совершенно теряю голову от безумного приступа радости. Я прыгаю, кладу лапы им на плечи, лижу всех подряд в лицо. Мы так счастливы, что видимся вновь. Но встреча наша будет недолгой, и я знаю, что в воскресенье вечером они снова оденутся в «городское», и «богиня» увезет их от меня, а я сразу же после ужина поплетусь спать, скрывая свою грусть. Если мне предлагают сахар или печенье — я отворачиваюсь: пусть не думают, что меня так легко утешить. Пусть едут, если это необходимо, а я снова буду их ждать.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх