5. Извлекая уроки

1971

Весной 1971 года virgin mail order привлекла еще больше покупателей. Хотя компания росла, мы несли убытки. Мы предлагали большие скидки на все грампластинки, и после выплат денег за телефонные разговоры, необходимые, чтобы заказать их, оплаты почтовых расходов и зарплаты персоналу и работникам магазинов, – ничего не оставалось. Иногда клиенты притворялись, что не получили пластинок, и мы вынуждены были посылать второй экземпляр, а часто и третий, и четвертый, и так далее. В об­щем, мы постепенно теряли деньги, и вскоре возник дефицит в ?15000.

Той же весной я получил заказ из Бельгии на большое количество пластинок. Я пошел в фирмы звукозаписи, выпускающие эти пластинки, и купил их, не оплатив налог на продажи, который мы были обязаны платить за пластинки, проданные в Соединенном Королевстве. Затем я взял на прокат фургон и перегнал его в Дувр, чтобы воспользоваться паромом до Франции, а затем доехать до Бельгии. На нескольких документах в Дувре были проставлены печати в подтверждение того, что данное количество грампластинок экспортировано, но в Кале у меня попросили таможенный документ, подтверждающий, что по пути я не собирался продавать пластинки во Франции. Как британские, так и французские власти облагали пластинки налогом на продажи, в то время как бельгийские – нет, поэтому то, что я вез в фургоне, было настоящим нерастаможенным грузом. У меня не было необходимого таможенного документа, и я вынужден был вернуться на пароме в Дувр, все с теми же пластинками в фургоне.

Однако по возвращении в Лондон до меня дошло, что я везу полный фургон пластинок, которые, несомненно, были экспортированы. У меня даже имелась печать таможни, подтверждающая это. Тот факт, что французская таможня не разрешила проезд через Францию, был неизвестен. Я не платил налога на эти пластинки, поэтому мог продать их либо через почтовые рассылки, либо через магазин, и получить при этом около ?5000 прибыли по сравнению с тем, как если бы я сделал это легально. Еще две или три подобные поездки, и мы могли покрыть свои долги.

К ?5000 долга по компании Virgin Records прибавлялись ?20000. которые я получил в качестве займа на приобретение поместья, и еще деньги, необходимые для превращения дома в студию звукозаписи. Казалось, что есть прекрасный выход из положения. Это был криминальный план, и я нарушал закон. Но и раньше нарушая правила, я всегда выходил сухим из воды. В то время я думал, что не могу поступать неправильно, и если даже это случится, меня не поймают. Мне еще не исполнился 21 год, и обычные каждодневные правила, похоже, были писаны для других. В разгар всех этих событий я был близок к тому, чтобы совершенно потерять голову из-за любви к красивой американке по имени Кристен Томасси.

Однажды в поместье, в Маноре, я искал нашего ирландского волкодава по кличке Бутлег. Нигде не найдя его, я поднялся наверх, пошел вдоль одного из коридоров, открывая двери всех спален, и выкрикивая:«Бутлег! Бутлег. » Распахнув дверь одной маленькой спальни, я обнаружил прекрасную высокую девушку, которая переодевалась. Она была значительно более привлекательна, чем Бутлег – с немного насмешливым, капризным лицом, в одних только старых джинсах в обтяжку и черном бюстгальтере.

– Вы прекрасны такая, как есть, – сказал я. – Я бы на вашем месте не стал больше ничего надевать.

Зачем вы тогда кричите о какой-то контрабанде[33]? – спросила она.

– Бутлег – так зовут мою собаку. Это ирландский волкодав, – сказал я, добавив совсем не к месту, – а еще у нас есть Беатрис.

К сожалению, Кристен все-таки надела рубашку, но я сумел проболтать с ней почти час, пока кто-то не позвал меня. Она приехала в Англию на летние каникулы и встретила музыканта, который аккомпанировал кому-то здесь на студии. Кристи приехала с ним за компанию прогуляться.

Назад в Лондон мы ехали в разных машинах. Кристен со своим музыкантом, а я один. Следуя за их машиной, я задавался вопросом, увидимся ли мы когда-нибудь. Я ехал за ними почти до самого Лондона и, в конце концов, решил написать ей записку. Ведя машину, я нацарапал на клочке бумаги просьбу позвонить мне в семь часов. В городе Актон я подождал момента, когда мы остановимся у светофора, выскочил из своей машины и подбежал к ним. Я побарабанил по стеклу со стороны Кристен, и она опустила его.

– Просто хочу попрощаться, – сказал я, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в щеку. – Приятного возвращения в Штаты.

Говоря это, я незаметно просунул руку внутрь машины и вложил записку в ее левую ладонь. Когда пальцы Кристен сомкнулись вокруг моих, я выпустил записку и улыбнулся ее приятелю.

– Надеюсь, запись прошла успешно, – сказал я ему.

Огни светофора сменились, и машины в пробке позади нас начали гудеть.

Я попытался поймать взгляд Кристен, но она смотрела прямо перед собой. Моя записка осталась в ее руке. Я снова запрыгнул в свою машину и поехал на «Альберту».

Я сидел у телефона до самых семи часов, отказываясь звонить кому бы то ни было, что было совсем на меня не похоже. Зазвонил телефон. Это была Кристен.

– Я звоню из автомата, – сказала она. – Не хочу, чтобы Джон подслушивал.

– Ты можешь выйти из телефонной будки и взять такси? – спросил я. – Давай приезжай ко мне. Я живу на корабле, который называется «Альберта». Попроси таксиста отвезти тебя в маленькую Венецию по Бломфилд Роуд. Там есть небольшая деревянная дверь в заборе, которая ведет к бечевнику.

На другом конце некоторое время молчали.

– Это похоже на «Алису в Зазеркалье». – сказала Кристен. – Встретимся через десять минут.

Так Кристен оказалась у меня, и начался мой второй бурный роман на борту «Альберты».

На следующее утро я должен был, как надеялся, в последний раз отправиться в Дувр, имитируя экспорт пластинок. К этому моменту я совершил уже три поездки и получил ?12000 прибыли. Это последнее путешествие дало бы мне достаточно денег, чтобы покрыть наш дефицит. После этого я мог отказаться от своего жульнического промысла и заняться бизнесом. Трудно сказать, действительно ли мы могли остановиться на этом, когда легкие деньги уже вошли в привычку, но таковым было наше намерение. В то утро я снова загрузил фургон пластинками и отправился в Дувр. На этот раз я был еще более легкомысленным, чем обычно, и после того, как документы были заверены, я не потрудился даже сопроводить фургон на паром, а просто объехал док и направился в Лондон. Мне не терпелось вернуться на «Альберту». чтобы удостовериться, что Кристен по-прежнему там. В маленькой Венеции я прошел по бечевнику к кораблю. Это была последняя неделя мая 1971 года, и яблоневые деревья вдоль дороги были в цвету.

Кристен не оказалось. В панике я позвонил на квартиру ее приятеля и, когда он снял трубку, заговорил с американским акцентом.

– Я ищу мисс Кристен Томасси, – сказал я. – Это из «Американ Эйрлайнз».

– Сейчас позову.

– Кристен, – прошипел я, – это Ричард. Притворись, что разговариваешь с агентом бюро путешествий. И после этого перезвони мне как можно быстрее. Дойди до автомата.

– Большое спасибо. Я сделаю это, – сказала Кристен и положила трубку.

Через пятнадцать минут зазвонил телефон. Это была Кристен.

– Не клади трубку, – попросил я.

– Хорошо, Эдди, – сказал я, прикрывая трубку рукой. – Пора ехать. Эдди был водителем компании Virgin и занимался доставкой всех наших грампластинок. Сейчас он поехал на квартиру приятеля Кристеи.

– Кристеи, – сказал я. – Какой у тебя там номер телефона? Разговор займет некоторое время.

Я перезвонил, и мы долго болтали о наших делах. Я тянул время, хватаясь за любой повод продолжить разговор. Спустя двадцать минут Эдди вернулся. У него был чемодан со всей одеждой Кристеи. Он сказал ее приятелю, что Кристен переезжает ко мне.

– Кристен, – сказал я. – Тебе бы лучше приехать сюда. У меня тут есть кое-что для тебя.

Я отказался открыть секрет, что именно. Любопытство взяло верх, и Кристен заехала на «Альберту». Она была твердо настроена попрощаться со мной и вернуться в Америку.

Когда она приехала, я показал ее чемодан. Она попыталась выхватить его у меня, но я открыл чемодан и разбросал одежду по всему кораблю. Потом я поднял ее и унес в спальню.

Пока мы проводили остаток дня в постели, руководители Управления таможенных пошлин и акцизных сборов планировали неожиданную проверку компании Virgin. Мне никогда и в голову не приходило, что я был не единственным, кто случайно натолкнулся на аферу, связанную с уклонением от уплаты налогов. Более крупные магазины пластинок, чем наш, занимались этим, и были намного изощреннее. Я просто отдавал пластинки, которые должны были уйти на экспорт, в магазин пластинок на Оксфорд-стрит, принадлежащий Virgin, и снабжал ими новый магазин в Ливерпуле, который должен был открыться на следующей неделе. Большие дельцы распространяли свои нелегально «экспортированные» пластинки по всей стране.

Телефон зазвонил около полуночи. Тот, кто звонил, отказался предста­виться, но то, что он сказал, повергло меня в ужас. Он предупредил, что мои фиктивные поездки на континент обнаружены, и что подразделение Управления таможенных пошлин и акцизных сборов планирует устроить на меня облаву. Сказал, что если я куплю в аптеке ультрафиолетовую лампу и посвечу ею на пластинки, которые приобрел в ЕМI, то обнаружу флюоресцирующую букву «И». нанесенную на винил всех пластинок, которые, якобы, экспортированы в Бельгию. Добавил, что первый рейд будет проведен завтра утром. Когда я стал благодарить, он сказал, что помогает мне, потому что однажды я допоздна беседовал с его суицидным другом, который обратился в студенческий консультативный центр. Я подозревал, что это был служащий таможни.

Позвонив Нику и Тони, я бросился в допоздна работающую аптеку на Вестбурн Гроув покупать две ультрафиолетовые лампы. Мы встретились на Саут Варф-роуд и начали вытаскивать пластинки из конвертов. Страшная правда была очевидна: буква «И» красовалась на всех дисках, которые мы купили в EMI на экспорт. Мы бегали из пакгауза и обратно, вынося пачки пластинок и загружая в фургон. Мы допустили ужасную ошибку, предположив, что сотрудники Управления таможенных пошлин и акцизных сборов придут с проверкой именно в пакгауз. Мы перевезли все пластинки оттуда в магазин на Оксфорд-стрит и расставили их на полках для продажи. Мы и понятия не имели, что Управление располагает более могущественными силами быстрого реагирования, чем полиция. Я представлял себе это примерно так, как с Church Commissioners, которые имели обыкновение приходить на Альбион-страт: все это казалось большой игрой, и трудно было принимать это всерьез. К ран­нему угру мы переправили все пластинки, помеченные буквой «И». в магазин на Оксфорд-стрит, взамен же оставили обычные пластинки.

На следующее утро мы с Кристен рано отправились в путь. Мы сошли с «Альберты» и пошли вдоль канала Грэнд Юнион по направлению к Саут Варф-роуд. Я гадал, когда начнется обыск. Мы пересекли пешеходный мост возле больницы Святой Марии и шли по тропинке. Когда мы проходили мимо больницы, где-то над нами раздался крик. Сверху упало тело и ударилось об ограду рядом с нами. Я поймал взгляд старика с серым небритым лицом в момент, когда он ударился о решетку. Это было ужасно. Его тело, казалось, взорвалось, внутренности выпали на землю или осталось висеть на кольцах ограды, которые от стекающей крови стали красными и блестящими. Он лежал в стороне от своего белого халата, который быстро впитывал кровь. Кристен и я были слишком потрясены, чтобы что-нибудь делать, кроме как стоять и смотреть на это. Не было сомнения, что после удара старик умер. Его шея свешивалась, а спина, казалось, была разбита пополам. Пока мы глазели на труп, больничная медсестра выбежала из боковой двери. Она уже ничего не могла сделать. Кто-то еще выскочил из больницы с белой простыней и накрыл тело и фрагменты на улице. Мы с Кристен стояли, окутанные тишиной, пока к нам не начали возвращаться звуки обычной жизни: уличного движения, рожка и птичьего пения.

– С вами все в порядке? – спросила медсестра. – Может, чашечку чая?

Мы помотали головами и побрели дальше, глубоко потрясенные. Это был еще один сюрреалистический трюк в начале наших взаимоотношений. Два Дня назад мы впервые встретились, и я сунул в ее руку секретную записку. Мы провели на корабле сказочную ночь. После этого я поехал в Дувр, вернулся назад и организовал похищение ее чемодана. Всю предыдущую ночь я провел, роясь в пластинках. Теперь кто-то убил себя прямо на наших глазах. Я думаю, что Кристен, как и я, должно быть, просто усомнилась в реальности происходящего. Мы жили за счет адреналина и непредсказуемости.

Отперев дверь склада на Саут Варфроуд, мы поднимались по лестнице. Не успели дойти до моего кабинета, как в дверь постучали. Я открыл ее и увидел семерых или восьмерых мужчин в коричневых непромокаемых пальто.

– Ричард Брэнсон? Мы из Управления таможенных пошлин и акцизных сборов, и у нас имеется предписание проверить ваш склад.

Эти люди сильно отличались от тех двоих невзрачных бухгалтеров, которых я ожидал увидеть. Это были дородные крепкие мужчины, к тому же очень устрашающего вида. Часть моей самоуверенности сразу улетучилась, как только я впустил их в помещение склада.

– По документам вы отбыли вчера в Бельгию, – сказал один из них. – Невозможно вернуться так быстро.

Я попытался обратить все в шутку, пока наблюдал, как они проверяют пластинки своими ультрафиолетовыми лампами. Их беспокойство возрастало по мере того, как они искали, но не находили никаких помеченных пластинок. Я наслаждался их смущением, стараясь скрыть надежду на то, что все обойдется. Мы начали помогать, вынимая пластинки из конвертов и протягивая им, а затем возвращая обратно на полки.

То, чего я не знал (пока не стало слишком поздно). так это что одновре­менно перетряхивали наши магазины на Оксфорд-стрит и в Ливерпуле, и там были обнаружены сотни помеченных пластинок.

– Хорошо, – один из людей положил трубку телефона. – Они нашли их.

Вам лучше пройти со мной. Вы арестованы. Сейчас вы поедете с нами в Дувр, чтобы сделать заявление.

В это было нельзя поверить. Я всегда думал, что арестовывают только преступников: оказывается, я стал одним из них. Я крал деньги у учреждения по таможенным пошлинам и акцизным сборам. И это не было игрой, когда я мог обманывать и оставаться безнаказанным: я был виновен.

В Дувре я был обвинен, согласно разделу 301 «Акта Управления таможенных пошлин и акцизных сборов» 1952 года:«в том, что 28 мая 1971 года в восточных доках Дувра вам предписывалось предъявить уполномо­ченному лицу судовую декларацию, являющуюся документом, созданным в интересах обозначенной организации, а именно Таможни, которая была ложна, особенно в той части, целью которой было показать экспортирование 10000 грампластинок »

И так далее. Эту ночь я провел в тюремной камере, лежа на голом черном пластиковом матраце, покрытом старым тюфяком. Первая часть предсказания директора из Стоу сбылась: я был в тюрьме.

Та ночь была одним из лучших событий, которые когда-либо происходили со мной. Лежа в камере и уставившись в потолок, я в полной мере ощутил клаустрофобию. Мне никогда не нравилось отчитываться перед кем бы то ни было или всерьез думать о собственной судьбе. Я всегда получал удовольствие оттого, что нарушал правила, были ли это школьные правила или принятые правила поведения, как, например, то, что семнадцатилетний подросток не может издавать национальный журнал. В свои двадцать лет я уже полностью жил по собственным правилам, руководствуясь инстинктами. Но, оказавшись в тюрьме, я лишался всей этой свободы.

Я был заперт в тюремной камере и полностью зависел от кого-то, кто открыл бы мою дверь. Я дал себе клятву, что никогда впредь не сделаю ничего, что повлекло бы заключение в тюрьму, и действительно не буду заниматься таким бизнесом, за который придется краснеть.

Чего я только не перепробовал и каким только бизнесом не занимался с той самой ночи, проведенной в тюрьме. Были времена, когда я мог соблазниться на подкуп или проложить себе дорогу таким способом. Но с той самой ночи в Дуврской тюрьме ничто не могло склонить меня к нарушению клятвы. Родители всегда вдалбливали в меня мысль, что все, что есть в жизни – это репутация: ты можешь быть очень богатым, но если запятнаешь свое доброе имя, никогда не будешь счастлив. Где-то глубоко внутри всегда будет таиться мысль, что люди тебе не доверяют. Раньше я никогда всерьез не задумывался, что это значит доброе имя, но ночь в тюрьме заставила меня понять это.

На следующее утро мама приехала, чтобы встретиться со мной в суде. Я обратился за бесплатной юридической помощью, поскольку у меня не было денег, чтобы заплатить юристу. Судья объяснил, что если я обращаюсь за такого рода правовой помощью, то буду вынужден остаться в тюрьме, поскольку, очевидно, у меня нет денег и на залог. Если я хочу быть освобожденным, буду обязан внести залог ?30000. В Virgin не было денег, которые мы могли бы заплатить в качестве залога. ?30000 стоило поместье, но заложить его в качестве гарантии было неудачным вариантом, поскольку оно финансировалось главным образом за счет займа. У меня была куча долгов и никаких реальных денег.

Мама сказала судье, что в качестве гарантии она закладывает свой дом. Я был ошеломлен той верой в меня, которую она проявила. Мы посмотрели ДРУ на друга через зал суда и оба заплакали. Доверие, которое оказала мне моя семья, должно было быть вознаграждено.

– Тебе не надо оправдываться, Рики, – сказала мама, когда мы ехали в поезде обратно в Лондон. – Я знаю, что ты извлек для себя урок. Что сделано, то сделано, потерянного не воротишь. Но жизнь продолжается, и мы должны выйти из этой ситуации с поднятой головой.

В течение лета я старался решить свою проблему. У меня была полная ясность в голове: я был виноват, я никогда больше этого не сделаю. И я заключил с Управлением таможенных пошлин и акцизных сборов полюбовное соглашение. В Соединенном Королевстве органы власти, связанные с взиманием налогов, более заинтересованы в получении денег, чем в дорогостоящих судебных тяжбах.

18 августа 1971 года я согласился заплатить ?15000 в качестве срочного платежа и тремя частями должен был внести ?45000 в течение последующих трех лет. Общая сумма была получена из расчета троекратной нелегальной прибыли, которую компания virgin получила, не заплатив торговую пошлину. Если бы я выплатил оговоренную сумму, за мной бы не значилась судимость. Но если бы не удалось заплатить, меня бы арестовали снова, и я бы стал заключенным по делу, рассмотренному судом.

После той памятной ночи в тюрьме и последующих переговоров с Управлением таможенных пошлин и акцизных сборов мне необходимо было удвоить свои усилия, чтобы сделать virgin успешной компанией. Ник, Тони Мэлор, мой южноафриканский двоюродный брат Саймон Дрейпер и Крис Стайлианоу, которые совсем недавно примкнули к компании Virgin, твердо решили помочь мне избежать тюрьмы. Они знали, что могли оказаться на моем месте, и были благодарны, что я взял вину на себя; мы все участвовали в этом, и это еще больше сблизило нас. В отчаянной попытке заработать деньги, чтобы возместить убытки но моему соглашению с таможенными инстанциями, Ник начал открывать магазины пластинок Virgin по всей стране, Саймон принялся заниматься студией грамзаписи, а Крис стал экспортировать пластинки уже по-настоящему. Стимулы могут выражаться в разных формах и размерах, обычно выстраиваясь от похлопывания по плечу до опционов на акции, но возможность избежать тюрьмы была самым убедительным стимулом, который у меня когда-либо был.

Поскольку возможности торговли по почтовым заказам были уже почти исчерпаны, мы сконцентрировали свои усилия на расширении сети магазинов пластинок. Следующие два года были трудно постигаемым курсом по управлению наличностью. Из компании, которую совершенно не беспокоила прибыль, с мелкими деньгами в банке из-под печенья и бесконечными неоплаченными долговыми расписками, мы стали фирмой, одержимо сфоку­сированной на деньгах. Каждый пенни наличных денег, полученных от магази­нов, тратился на открытие следующего магазина, который в свою очередь приносил дополнительный фунт, выплачиваемый в пользу таможенного долга.

В конце концов, я смог покрыть все свои долги и освободил маму от залога, который она внесла за меня. Тремя годами позже я смог вернуть тетушке Джойс ее ?7500 и ?1000 сверх этого – в качестве процентов. Если бы я не смог расплатиться с Управлением таможенных пошлин и акцизных сборов, вся моя оставшаяся жизнь была бы испорчена: маловероятно, а скорей всего невозможно, чтобы кому-нибудь с криминальным прошлым позволили основать авиакомпанию или его кандидатуру рассматривали бы для проведения общенациональной лотереи.

Мы знали, что надо продавать больше пластинок через магазины, экспорт или почтовую рассылку; привлечь влиятельных артистов, таких как Кэт Стивене и Пол Маккартни, чтобы они захотели придти и записаться на нашей студии в Маноре, и, наконец, создать фирму грамзаписи. Мы не знали, что наша первая удача тихонько движется к нашему поместью по покрытой гравием дороге в виде другого фургона. На этот раз в нем не было нелегальных пластинок, а вез он из Лондона молодого композитора и его сестру, исполнительницу фольклорных песен. Их пригласили в качестве аккомпани­рующих музыкантов для группы. Он был третьим запасным гитаристом в мюзикле «Волосы». а она пела народные песни в пабах. Где-то глубоко внутри они лелеяли надежду, что, может быть, им удастся записать несколько вещей эзотерической инструментальной музыки в то время, когда другим музыкантам студия будет не нужна. Их звали Майк и Салли Олдфилд.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх