XXI. ЛАМУТЫ

В моих экскурсиях по окрестностям Березовки меня обыкновенно сопровождал молодой ламут[16], по имени Амускан. Он жил в расположенной неподалеку ламутской стоянке и поставлял нам дичь.

Однажды я показал ему способ пользования моим новейшей конструкции ружьем. Это оружие представилось ему каким-то колдовским инструментом, и он долго не решался к нему прикоснуться. Уложив одного за другим пять глухарей (Tetrao urogalloides), я привел его в неописуемый восторг. Он выражал свое ликование радостными прыжками и громкими криками, испугавшими остальных, спокойно сидевших на соседних деревьях глухарей.

Эти птицы совершенно не боятся ружейной стрельбы, но улетают, едва только услышат человеческий голос и вообще заметят человека. Очевидно, стрельба не представляется птицам более страшной, нежели привычный для них гром.

Ламуты — страстные охотники. Один из товарищей Амускана принес нам на продажу свежеснятую медвежью шкуру. Весело было слушать рассказчика, когда он красноречиво описывал нам свое нападение на медведя. Он увлекался все больше и больше. Глаза его горели. Обнажив нож и согнувшись, показывал он нам, как подкрадывался к зверю. Весь охваченный охотничьей страстью, он сам напоминал хищника.


Рис. 21. Якуты.


Хорошо зная несовершенство своего оружия, ламут, отправляясь на медведя, обычно вооружается копьем. Длина его доходит до 1,60 метра. Оружие это выковано из железа. Северо-сибирские туземцы охотно выменивают его у якутов, так как те издавна слывут хорошими кузнецами. В месте перехода рукоятки в железо прикреплена при посредстве ремня деревянная поперечина. Она мешает копью слишком глубоко войти в тело животного.

Раздражая криками лежащего в логовище зверя, охотник одновременно натравливает на него собак. Когда разъяренный медведь бросается, наконец, на охотника, ловкий ламут проворно ускользает от удара. Он снизу прямо в сердце вонзает ему копье и пригвождает зверя к земле.

Для охоты на медведя с копьем нужна, конечно, большая ловкость. Некоторые ламуты предпочитают нож всякому другому оружию.

Но борьба не всегда заканчивается благополучно для охотника.

Ламут в течение всего года кочует один со своей семьею и только осенью присоединяется к соплеменникам для участия в облавах. В случае гибели мужчины, остающиеся женщины и дети принуждены ограничиваться ловлей в силки и капканы птиц и мелких зверей. В суровые зимы или в бедных дичью областях они не в состоянии себя прокормить. Изголодавшаяся семья погибшего ламута съедает, в конце концов, своих оленей. Удаленная на сотни километров от своих она вымирает, и охотники часто обнаруживают это лишь через много лет.

Я несколько раз посещал соседнюю ламутскую стоянку. Здесь находились три семьи, обладавшие, в общей сложности, пятьюдесятью оленями. Была осень, и мужчины объединились для совместной охоты. Во время таких охотничьих кочевок ламут живет в своей кожаной палатке, уроссе. Кверху она суживается воронкообразно, давая таким образом выход для дыма.

В таких уроссах сидят на разостланных на земле шкурах. Гостеприимные хозяева угощали меня копченой олениной, ароматным цветочным чаем и свежим оленьим молоком.

Единственными домашними животными этих северо-сибирских кочевников являются собака и олень. Все здесь вращается вокруг оленей, на нем построено все существование этих людей. Шкура оленя снабжает их одеждой, мясо и молоко идут в пищу, из рогов и костей делается всевозможная утварь, а жир употребляется для освещения.

Но прежде всего олень служит ламуту верховым и вьючным животным. Поэтому уход за оленями — насущнейшая задача его жизни. Он принужден постепенно переходить со своим стадом с места на место в поисках новых, еще не истощенных, пастбищ. В летнее время он ведет стадо в горы, где оленей меньше мучают комары. Здесь он охотится на диких северных оленей, спасающихся в этих местах от тех же назойливых комаров.

Эти кочевники в культурном отношении стоят на том же уровне развития, что и человек нового каменного века. Они, правда, ведут меновую торговлю. За шкуры и ископаемую „слоновую кость” ламут получает огнестрельное оружие, иголки, бусы и пестрые, идущие на украшение одежды, шелка. Затем некоторые пищевые продукты: чай, соль, сахар, изредка муку и, наконец, алкоголь.


Рис. 22. Старый юкагир.


Ламуты, чуваши, юкагиры и коряки принадлежат к так называемым „старым” племенам северо-восточной Сибири. Являясь коренным населением этой местности, они употребляют оленей главным образом для верховой езды. Остальные же сибирские туземцы пользуются им в качестве упряжного животного.


Рис. 23. Ламутский шаман.


Это объясняется различием в телосложении населяющих Сибирь племен. Старо-сибирские туземцы обладают чрезвычайно стройным сложением. Высокого роста мужчина редко превышает у них 1,60—1,65 метра при весе в 50—55 килограммов. Олень легко выносит такую тяжесть, но быстро утомляется под гораздо более плотным якутом. Что же касается европейцев, то тяжесть нашего тела для этого животного почти что непосильна.

Ламут очень уверенно сидит в своем лишенном стремян седле. Олень управляется поводьями. Они закидываются за шею и прикрепляются к рогам животного. Удары палки заставляют его ускорять свой бег. Всадник кажется совершенно сросшимся с животным. Это понятно, так как ламут привыкает к этому способу передвижения с раннего детства.

В одно из моих посещений ламутской стоянки мне удалось увидеть шамана. Это было мне разрешено благодаря Амускану, уверившему своих соплеменников в том, что я — человек совершенно безопасный и не расскажу об этом ни попу, ни начальнику округа.

Эти первобытные люди считаются христианами, и, действительно, православному священнику, по требованию властей, иногда удавалось крестить их детей. Но в их палатках, рядом с данными попом иконами, всегда мирно висели изготовленные шаманом амулеты.

Какой помощи, рассуждает ламут, можно ожидать от попа и христианского бога во время оленьих эпидемий и падежа собак?

Поэтому на каждом шагу встречаются уже виденные нами ранее места религиозного культа ламутов. Иногда попадаются жертвенные камни, смазанные оленьим жиром и окропленные кровью. Что же касается мяса принесенных в жертву животных, то оно обычно благоразумно съедается самими жертвователями.

Шаманизм сибирских туземцев обожествляет силы природы. Туземец населил свои леса, горы, реки и озера многочисленными злыми и добрыми духами. Посредником между ними и человеком и является, по их наивному верованию, „всемогущий шаман”.

При заболевании близких или домашних животных туземец непременно обращается к шаману.

Каждый „клан” имеет своего шамана. Он перекочевывает с места на место. Обычно шамана сопровождает выбранный им самим помощник. Это — кандидат в будущие шаманы.

Могилы шаманов внушают ламутам суеверный ужас. Они отмечаются укрепленными на высоких жердях медвежьими черепами и шкурой оленя, убиваемого на могиле.

Наши ламуты также ожидали к себе шамана. Он приехал к ним на молочно-белом олене.

По внешности, одежде и вооружению шаман нисколько не отличался от прочих своих соплеменников. Это был типичный представитель коренных туземцев Сибири. Среднего роста, стройный, с прямыми черными волосами, коротким носом и выдающимися губами, он имел прямо поставленные, вовсе не монгольского типа глаза. Их беспокойный блеск говорил о легкой возбудимости этого человека. О принадлежности к монгольской расе напоминали лишь выдающиеся скулы и коричневая пергаментная кожа широкого лица. В свободное от шаманства время он, как и другие, занимался охотой.

Вечером начались приготовления к заклинаниям. Был убит олень, так как для предсказаний шаману требовались внутренности и лопатки этого животного. Впоследствии он, в качестве вознаграждения и дорожного провианта, получил лучшие части этого оленя.

Палатку, в которую должен был войти шаман, тщательно вычистили. К стенам ее прикрепили разнообразные фигурки животных и человека. Они были вырезаны из дерева, „слоновой кости”, рога носорога и корней растений. Некоторые из этих фигурок были пестро раскрашены. Являясь личной собственностью шамана, они должны были символизировать необходимых ему во время заклятий духов-помощников

В этот вечер он многократно окроплял их кровью оленя и окуривал смолой кедра. К последней были примешаны истолченные в порошок растения. Под конец вся палатка наполнилась одуряющими ароматами.

В ней находились одни лишь мужчины, на корточках сидевшие вдоль стен уроссы. Через дымовое отверстие уже заблистали звезды. Тогда только начались заклинания.

Я сидел на медвежьей шкуре неподалеку от занавешенного входа. В середине ярко тлел костер, поддерживавшийся смолистыми корнями лиственницы.

Безмолвно и медленно проскользнул в палатку шаман. Его встретила глубокая тишина. Внешность „заклинателя” значительно изменилась. Кожаная одежда заканчивалась ниспадающими до ног скрученными ремнями. Грудь была увешана нитями белых и пестрых стеклянных бус. Между ними болтались длинные железные полосы и маленькие медные колокольчики. Кроме того грудь и спина его были украшены зубами и когтями хищных зверей и птиц.

Головной убор шамана напоминал капюшон и состоял из шкуры, снятой с морды полярного волка. На местах глаз были вставлены круглые кусочки какого-то черного меха. Когда шаман плясал, уши этой волчьей головы развевались по воздуху.

В левой руке он держал свой колдовской, богато разукрашенный барабан. В правой — покрытую мехом палочку. Он ударял ею в такт по барабану и, медленно вращаясь по кругу, затянул глухую, однотонную песню.

Тихо звенели колокольчики и стучали украшавшие одежду шамана зубы и когти. С низкими поклонами он несколько раз обошел огонь. Помощник его от времени до времени подбрасывал в пламя какой-то сильно пахнущий и горящий голубым пламенем порошок.

Поклоны и приношения шамана относились к „богу огня”. Из горла его вырывались своеобразные, то протяжные, то прерывистые истерические звуки. Они сопровождали плавные, ритмические движения его тела и смешивались с шипением и треском пламени в костре.

Звуки эти мало-помалу перешли в своего рода напев, а медленные и плавные движения превратились в настоящий танец. Какие это были удивительные, почти нечеловеческие звуки! Эта своеобразная симфония точно была соткана из голосов, подслушанных у дикой северной природы. Мое непривычное ухо уловило здесь признаки звучной гармонии. Совершенно чуждый мне язык суровой природы возбуждал нервы и захватывал все существо слушателя.

Шаманские песни, танцы и обожествление природы берут свое начало еще из стран Центральной Азии, откуда вышли эти кочующие сибирские племена.

Здесь, в непрерывной борьбе с суровой природой, это пение и пляска запечатлели в себе печаль пустынной, враждебной человеку тундры и тайги.

Но они, вместе с тем, сохранили яркие краски и образы прежней родины и благодаря этому отличаются своеобразием, силой и красотой.

Вскоре пение перешло в едва слышное бормотание и шепот. Барабан звучал все тише и тише. Танцующий медленно кружился вокруг пылающего огня.

Затем песня снова поднялась до диких, прерывистых, гортанных стонов. Превратившись в вой, она, то напоминала человеческий плач, то скрип раскачиваемых ураганом деревьев, то свист ветра в узком горном ущелье, то рев бури в покрытой снегом тундре.

Танец закончился резкими прыжками. Барабан гремел, бряцали амулеты, звенели колокольчики.

Шаман пел и плясал беспрерывно. Силуэты безмолвно скорчившихся зрителей были освещены красноватым отблеском костра.

Песня развертывала все новые и новые картины тайги. Слышались голоса различных птиц. Шаман подражал свистящему удару соколиных крыльев. Раздавалась, напоминающая звон колокольчиков, точно удаляющаяся песня лебедя- кликуна.

Глухой говор... голоса усиливаются. Шум крыльев все приближается. Изнуренный шаман вытирает вспотевший лоб. Помощник его продолжает бить в барабан, так как звуки этого инструмента не должны прерываться ни на одну минуту.

Начинаются новые танцы, новые заклинания, новые песни. Шаман отправляется на своем белом олене в далекую тайгу. Он ищет там враждебное людям чудовище. В меланхолической песне слышатся стук копыт оленя и удары его рогов о стволы старых деревьев. Мы снова внимаем шелесту листвы и журчанию вод.

Он подражает крику пролетающих ворон, зову филина и токованию журавля на болоте. Нам слышатся ворчанье медведя, вой волка, рев лося.

Из уст шамана раздаются призывы к борьбе. Он звонко ударяет в барабан. В схватке с найденным, наконец, чудовищем помогают подвластные шаману звери.

Он падает наземь. У рта его пена. Во взгляде — безумие. Тело конвульсивно подергивается.

Я очнулся. Окружавшие огонь ламуты были охвачены волнением. Под конец танца они подбодряли шамана отрывистыми восклицаниями, прыжками и дикими жестами. Как бы то ни было, но этот первобытный человек сумел в течение нескольких часов держать нас около себя в самом напряженном внимании.

В раздумье возвращался я к себе. Покрытый снегом девственный лес не издавал ни единого звука. Что было понятнее для этих детей природы? Шаман проповедовал им веру в ее силы. Этот человек думал заодно с ними и указывал им на те явления, которые они ежедневно ощущали. Священник же говорил о жестоком боге, всегда готовом наказать их. Все эти христиане, прислужники царя, купцы и священники принесли им весьма сомнительные культурные блага: страшные, неизвестные до того болезни, водку, вечное рабство должников и все возрастающие налоги!..

Показались первые лучи тусклого здесь солнца. Они озарили покрытые лесом высоты и постепенно распространились и на простиравшуюся перед нами снежную пустыню.

Мой конь радостно заржал, приветствуя своих товарищей, которые паслись внизу у реки и с помощью копыт добывали из-под снега свое скудное пропитание.








Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх