XVI. У ЯКУТСКОГО „ТАЙОНА”

Картина изменилась к лучшему лишь возле небольшой стекающей с Тас-хаяк-тахских гор речки. Она протекала по широкой долине. Здесь, на болотистом лугу, нам повстречался очень своеобразный для летнего времени года экипаж. Это были запряженные быком... сани. Благодаря мягкости земли якуты даже и летом пользуются этим способом передвижения.

Мы приближались к тайон-кюлэ, стоянке якутского князя. На прибрежных лугах паслось множество коров и лошадей. Перед нами лежало якутское поселение со своими многочисленными юртами, обширными хлевами и кладовыми.

Тайон уже знал о нашем прибытии и торжественно приветствовал нас у входа в юрту. Это был седовласый человек ярко-выраженного монгольского типа. Одет он был по-праздничному.

Поверх голубой рубашки, из китайского шелка был надет темно-красный, расшитый золотыми галунами, кафтан, „пожалованный царем”. На широком серебряном поясе висел охотничий нож, рукоятка и ножны которого были богато украшены серебром. Позже тайон рассказал мне, что этот нож передавался в их семье от отца к сыну в качестве фамильной драгоценности. Один из его предков получил его еще в 1746 году от русской царицы Елизаветы Петровны.


Рис. 16. Летом на санях.


Подданные тайона называли его князем. В пределах своего племени он обладал правом верховного судьи. Якутский губернатор должен был оказывать ему почетный прием.

Юрты были по-праздничному разукрашены свежесрубленными березками и лиственницами. Даже к резным столбикам, к которым обычно привязывают лошадей, была прикреплена свежая зелень. Над входом в юрту тайона красовались большие гирлянды цветов.

Тайон отвел нам почетное место под иконами. Внутренность юрты была, однако, не очень праздничной. Размеры помещения были, правда, больше, чем у других якутов, но убранство жилища ничем не отличалось от обычного.

Для мужчин был поставлен тяжелый старинный стол, сделанный из древесины лиственницы. Вокруг стола помещались скамейки. В другом углу стояла точно такая же мебель, предназначенная для женщин и детей.

Огромный камин с боковыми скамьями довершал убранство жилища. На его широком карнизе красовалось двенадцать сосудов для кумыса, начиная с самого маленького и кончая огромным, вмещавшим не менее пяти литров.

Сам тайон поднес нам кумыс в одном из вырезанных из лиственницы кубков. Приготовляется он из перебродившего, охлажденного на льду лошадиного молока.

На дворе шли приготовления к двойному празднеству. Всюду расставлялись столы и скамьи. На лужайке очищалась и выравнивалась площадка для игр и танцев. У большого очага варили и жарили праздничные яства, так как ожидалось множество гостей.


Рис. 17. 1) Приспособление, мешающее жеребенку сосать матку. 2) Мешок для сбивания масла. 3) Кубки для кумыса. 4) Кожаная «бочка» и ложка.


Стада тайона основательно уменьшились в этот день. Были убиты и три жеребенка — любимое блюдо якутов. В гигантском котле уже бурлил „саломат”, — нечто вроде каши, приготовляемой из муки, топленого масла и воды.

Девушки сносили в прохладные кладовые большие сосуды с кумысом. Здесь они переливали его в огромные кожаные бурдюки, вмещавшие литров по сто пятьдесят каждый. Стояли эти „кожаные бочки” в прохладных ямах, выложенных и прикрытых кусками льда.

В ожидании торжества якуты уже целых две недели накапливали кобылье молоко. Теперь только я понял, почему на мордах жеребят были какие-то странные деревянные приспособления. Последние снабжены были остриями, которыми жеребята невольно кололи ни в чем неповинную мать. Только вечером, уже подоив кобыл, якуты освобождали законных владельцев молока от несуразных головных уборов.

Наконец начали прибывать гости. Все они приезжали верхом.

Распорядитель празднества сообщил князю о приближении жениха и невесты. Стоя у разукрашенных ворот своего двора, тайон принял их еще торжественнее, чем нас.

Жених и невеста сошли с лошадей, низко кланяясь, приблизились к главе семьи и по очереди поцеловали ему руку.

Жених приехал, согласно обычаю, на вороном коне, а невеста — на белом. Кафтан ее был сделан из ярко-красного сукна, опушен бобром подбит белкой и богато украшен золотой парчей. На голове была огромная медвежья шапка.


Рис. 18. Якутская невеста.


Кафтан доходил до земли и заканчивался опушкой из меха белого оленя. На голубом шелковом платье невесты блистали пять серебряных обручей толщиной в палец. Они надевались через голову. Спереди от них спускались серебряные цепи, доходившие до массивного серебряного же пояса. Точно такие же цепи спускались и по спине невесты. Уши были украшены тяжелыми серьгами филигранной работы. На руках виднелись многочисленные кольца и браслеты.

Этот серебряный убор невесты весил не менее шестнадцати фунтов. Бедняжка едва двигалась под его тяжестью. Мода уродует психику людей даже здесь, под полярным кругом!

Лошадь невесты была уведена вместе с другими, и все направились к юрте тайона. Из нее вышла его единственная дочь и приветствовала невестку перед отцовской юртой. Одета она была так же великолепно, как и невеста. Поклон ее был холодно-торжественен. Возможно, что этого требовал якутский этикет; возможно и то, что ее не очень радовала женитьба брата, отныне подчинявшая ее, как незамужнюю, власти замужней невестки.

Несмотря на свои девятнадцать лет, дочь тайона все еще медлила с вступлением в брак. Она уже успела отказать трем женихам, предложенным ей отцом. У якутов, часто выдающих своих девушек замуж в возрасте 13—15 лет, такие великовозрастные невесты считаются редкостью.

В эту ночь мы не знали покоя в отведенной для нас юрте, так как снаружи, до самого рассвета, кипела жизнь. Гости ели и пили. Количество их непрерывно увеличивалось. К утру собралось не менее полутораста человек, и только тогда начался настоящий праздник кумыса.

К пылавшему костру подошел один из почетных гостей. Это был седовласый человек с лицом, сплошь покрытым морщинами. Глядя на восток и держа в руках бокал кумыса, он вознес благодарность „доброму и милостивому божеству”. Затем, обратившись лицом к западу, старик промолвил формулу заклятия, обращенную к злому, приносящему несчастья духу.

Речь его сопровождалась постепенным выливанием кумыса в пылавший перед ним огонь. Опустошив таким образом бокал, он передал его стоявшему за ним хозяину. Тот принял его с глубокими поклонами.

Теперь принесли полные бокалы кумыса тайону и всем стоящим близ него. Вылив несколько капель в огонь и поклонившись на восток, они залпом осушили кубки. В продолжение этой церемонии остальные участники празднества молчали.

Молодежь собиралась группами на площадке для игр. На парнях были надеты лишь короткие до колен замшевые штаны, завязывавшиеся над бедрами. Якуты надевают их прямо на голое тело.

Игры начались борьбой. Все споры и недоразумения разрешались зрителями. За борьбой последовала игра „в слепого кота”. Затем прыгали на одной ноге. Выбор ноги был свободен, но пробег нужно было сделать только на этой ноге.

Наконец, особенно оживленно играли в горелки. Ловящий назывался соколом, а остальные одиннадцать игроков — утками. Число участников этой игры было ограничено двенадцатью.

Во всех играх принимали участие только парни. Зрителями были старики, женщины, девушки и дети. Они живо следили за ходом игры, ободряли друзей и родственников, криками восторга отмечали победу.

На лугу собрался хоровод девушек. Они медленно кружились с опущенными вдоль тела руками и вполголоса напевали однообразную песенку, окончив эту игру резкими криками и прыжками. Мужчины, как старые, так и молодые, нимало не интересовались развлечением девушек. Зрителями были лишь дети и женщины.

Между тем за столами уже тесно сидели пирующие. Женщины подносили все новые и новые горшки саломата и корзины дымящегося мяса. Кроме того, на всех столах было огромное количество вареной и жареной на вертеле рыбы, глухарей, диких гусей и уток.

Подавали жареное в масле вымя коров, кобыл и северных оленей. Очень вкусными оказались приготовленные таким же образом оленьи и лосиные языки. В качестве избранного деликатеса хозяин собственноручно преподнес мне поджаренную на угольях ляжку жеребенка. Якуты были очень удивлены тем, что Севастьянов отказался от угощения. Но и мне, в свою очередь, также пришлось отклонить одно блюдо, которое я не решался испробовать. Это были смешанные с медом и замороженные на льду сливки, к которым была в изобилии прибавлена брусника и... красная икра лосося.

Меня глубоко поразило количество поглощаемой якутами пищи и питья. Снова и снова осушали гости гигантские сосуды с кумысом. Исчезали огромные, совершенно баснословные количества мяса.

Один из гостей на моих глазах опустошил огромный деревянный горшок до краев наполненный золотистым от жира саломатом. Под конец он его начисто вылизал, причем его взъерошенная голова скрылась в посудине до самых ушей.

Настроение у обычно серьезных и неповоротливых якутов несколько поднялось и стало даже веселым. Но пьяных не было видно.

Парни „смеха ради” утаскивали из-под носа соседей предназначавшиеся для них куски. Но в общем все держались сдержанно. Старикам подавали в первую очередь и уделяли им самые лучшие куски.

Однако сам тайон и его ближайшие друзья казались мне не совсем трезвыми. Между ними вращался подозрительно маленький кумысный бокал, содержавший, вероятно, запрещенный „русский напиток”.

Тайон даже утратил теперь свойственную всем якутам память на числа. Когда наш переводчик спросил тайона, сколькими он обладает оленями, тот ответил, что их у него имеется несколько тысяч, но сколько именно — забыл.

Я спросил тайона о том, когда отправится молодая пара обвенчаться у попа. Ответ был спокоен и добродушен.

— Успеется! Малыш еще недостаточно окреп для того, чтобы ехать так далеко.

Якуты обыкновенно соединяли венчания с крещением детей. Нередко приезжавшие к венцу крестили одновременно уже нескольких ребят.

Тайон и некоторые другие участники празднества говорили по-русски. Они уверяли меня, что приготовление кумыса вынесено якутами еще из их среднеазиатской родины, вместе с единственными взятыми ими оттуда домашними животными — коровой и лошадью. Вся относящаяся к приготовлению кумыса посуда, праздник кумыса, борьба и прочие праздничные игры имеют, по их словам, столь же древнее происхождение.

Как ни интересен был праздник кумыса, нам все же приходилось двинуться в дальнейший путь. Лишь к одиннадцати часам утра мне с большим усилием удалось оторвать своих товарищей от пира. Один из ямщиков с трудом держался в седле.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх