Загрузка...



  • Родители помогают детям
  • Брат помогает брату
  • Разговор без слов
  • Поиски продолжаются
  • Часть вторая

    Разговор без слов





    Родители помогают детям



    Они знают друг друга в «лицо»

    Помню, как-то в мае я сидел на опушке березовой рощи и смотрел на голубой купол, под которым совершаются столь великие процессы. Было очень тепло, и майские жуки выползали из земли. Четыре года червями копошились они во мраке вырытых в перегное подземелий. В сырости, духоте, не видели света белого. И вот вылезают теперь из аккуратненьких норок и, кажется, совсем не ослеплены блеском солнечного дня, не опьянены лесными ароматами. Деловито расправляют крылья, заводят мотор — он жужжит — и летят вверх к зелени деревьев.

    Я и не знал, что так много майских жуков ждет под землей своего дня-икс. Не сходя с места, я насчитал их больше десятка. Они выползали и у моих ног, и у самых рук, почти между пальцами, которыми я опирался о землю, и сзади из-под травы, которую я примял, усевшись прямо над их подземельями.

    А в зеленой дымке, которой окутал май кроны деревьев, гудели крылья многих тысяч жуков. Они копошились в молодой листве и кружились вокруг. Для них березки лишь салат, который возбуждает аппетит.

    Немного позже самки опять зароются в землю и отложат там несколько десятков желтоватых яиц. А потом умрут. Союз их с самцами был недолгим, как коротка и сама жизнь этих жуков: месяц радостного жужжания, и всему конец.

    Эти личинки, уединившись в подземельях, живут годами. А породившие их жуки никогда больше не встретятся друг с другом. Никогда не увидят и детей своих, но и никакие больше заботы о продлении рода не беспокоят их. Только зарыться в землю и отложить там яйца, дальше пусть личинки сами борются за право жить под солнцем.

    Тут же среди ветвей, атакуемых проголодавшимися жуками, звенела чудесная песня — гимн любви и весны. (Так, я слышал, говорят о ней поэты.) Певец ждал подругу. Скоро, теперь уже скоро, она вернется из далекой Африки, из диких лесов, морем бушующей зелени сомкнувшихся вокруг горы Килиманджаро. Вместе построят они гнездо и будут поить и кормить, согревать и защищать большеротых птенчиков, которых разведут в нем.

    Соловьи прилетают к нам вместе с кукушками. Но поют чуть позже: под Москвой в начале мая.

    Самцы раньше самок возвращаются из зимнего изгнания: спешат занять полюбившийся куст черемухи и клочок земли под ним. Каждый летит на то место, где и прежде выводил птенцов. Находит среди деревьев и кустов свой старый гнездовой участок. (Как находит, пока неведомо.) И поет здесь, поджидая самку и предупреждая соперников, что место занято.

    Кончилась пора дальних странствий: теперь соловей кочует лишь в пределах своих владений — пятьдесят метров вправо, столько же влево. Если роща соловьям уж очень приглянулась, то можете насчитать, если придете послушать, как поют они на заре, на каждом ее гектаре по одному певцу, а то и по два, когда год урожайный на соловьев.

    И если день за днем станете наблюдать за каким-нибудь из них, однажды заметите, что теперь он не один. Вернулась из Африки самка и хлопочет вместе с ним у гнезда.

    Кольцевание показало, что соловьи-супруги обычно из года в год сохраняют верность друг другу и привязанность к старым гнездовым участкам. Самки летят из Африки самостоятельно и появляются у нас позже самцов. Как находят они их? И как узнают после столь долгой разлуки?[34]

    Многие наблюдения доказывают, что животные-супруги, в особенности птицы, узнают друг друга и своих детей по голосу и в «лицо».

    Как и у людей, у животных даже одного вида разные пропорции головы, клюва, носа, морды, ушей, глаз. По этим для нас часто совершенно неуловимым деталям самки и самцы отличают своего партнера от тысячи других, окрашенных так же, как и он.

    Чайки и крачки не спутают своего супруга с чужим уже с двадцати метров, даже если он молчит. А если закричит, то узнают и раньше. Утки, заметив своего селезня еще в воздухе, летят за ним. Хорошо знают они и своих утят, а если подсадить чужого, прогонят. Императорские пингвины, возвращаясь с добычей, безошибочно находят своего птенца среди сотен сбившихся в кучу молодых пингвинов, схожих друг с другом как капли воды.

    А часто и птенец, еще издали увидев родителя, спешит к нему навстречу, хотя папаша, казалось бы, ничем не отличается от других взрослых пингвинов.

    Оскар Хейнрот, немецкий орнитолог, рассказывает, что однажды в Берлинском зоопарке он видел, как лебедь бросился на свою собственную самку и хотел прогнать ее вместе с компанией других лебедей. Она на минуту опустила в воду голову, и он в суматохе принял ее за чужую. Когда же она, озадаченная его наскоком, подняла голову, он ее сразу узнал и «сконфузился».

    Порой и гуси нападают на своих нежно обожаемых гусынь, когда те в поисках корма прячут головы под водой.


    Семейный «симбиоз»

    Примерами, описанными в предыдущих главах, как видно, не ограничиваются пределы той помощи, которую в меру сил своих (а иногда и сверх этой меры!) животные оказывают друг другу.

    Союз самца и самки, заключенный ради продления рода, — это своего рода семейный «симбиоз».

    У этого союза разные бывают «договорные начала». Часто самка одна берет на себя все тяготы, связанные с продлением рода, делом очень хлопотливым.

    Впрочем, бывает, что не очень-то она себя обременяет этими заботами. Как майская жучиха, отложит яйца и распростится с ними навсегда, предоставив личинок своей судьбе. Таких беззаботных мамаш много и в море и на суше.

    Но немало и дружных супругов — таких, как соловьи. Родители либо поровну делят между собой все заботы о детях, либо распределяют обязанности сообразно врожденным возможностям каждого. Например, у хищных птиц самец, который меньше самки, месяцами, пока выводятся и подрастают птенцы, охотится, добывает пищу для всей семьи, а самка высиживает, сторожит выводок, оставаясь у гнезда. Когда самец приносит добычу, он не кормит птенцов сам, а отдает самке то, что принес. Она разрывает на куски приношение и сует их в требовательные рты птенцов.

    У ястреба-перепелятника самец обычно еще издали особым криком предупреждает самку, что несет пищу. Она вылетает ему навстречу и забирает ее. Или же, пролетая над гнездом, самец бросает в него добычу.

    Если самка погибнет, то обычно погибают и птенцы, когда они очень малы и не могут сами разрывать принесенных самцом птиц. Он только кидает их в гнездо и кидает, заваливает пищей умирающих от голода птенцов. Но иногда в самце пробуждается старый инстинкт, и он начинает, если самка так и не вернулась, рвать на куски добычу и кормить птенцов.

    Некоторые птицы в наших широтах, где лето короткое, устраивают второе гнездо и откладывают в нем яйца еще до того, как первый выводок сможет обходиться без их помощи. Родители должны тогда и яйца насиживать и охранять птенцов. Козодои так выходят из положения: самец заботится о выводке, а самка сидит на яйцах.

    У зуйков-галстучников другое разделение труда: оба родителя попеременно то водят птенцов, то насиживают яйца. Бывает так, что, слетев с гнезда, самка не торопится вновь сесть на него. Тогда самец-зуек гонит ее к гнезду и силой принуждает легкомысленную подругу выполнить свой материнский долг.

    Нет никакой возможности рассказать о всех вариантах взаимопомощи, которую в пору размножения оказывают друг другу самцы и самки многих животных, о всех, как говорят зоологи, формах заботы о потомстве, встречающихся в природе. Из тысячи примеров я выберу несколько наименее известных и наиболее поразительных.


    Зубастая колыбель

    В большой реке Нил живут маленькие рыбки хаплохромис и тилапия[35]. Когда приходит пора размножения, их самцы начинают строить гнезда.

    Рыбка выбирает укромный уголок на дне реки, за камнем или между корнями растений. Ложится здесь плашмя, бьет хвостом по воде и кружится на одном месте, кружится, и в песке образуется ямка.

    Тогда самец уплывает за «кирпичами»: приносит во рту камешки и укладывает их рядком вокруг ямки. Строит по ее краям крепостной вал из камня.

    Теперь плывет за самкой. Как найдет ее — «танцует». Это особый такой пригласительный сигнал.

    Самец боком-боком медленно плывет перед самкой, склонив корпус головой вниз под углом в 30–60 градусов к горизонтали. Если она останавливается, он поджидает ее. А потом опять в той же странной позе (боком к ней и головой вниз) плывет к своей ямке и ведет за собой подругу.

    А хаплохромис несколько иначе, чем тилапия, приглашает невесту. Он тоже замирает перед ней в экстравагантной позе. Задняя половина его тела параллельна речному дну, а переднюю он так изгибает, что торчит она вверх от его хвоста под углом градусов в тридцать-сорок.

    Так объясняется он в любви.

    Она покорена красноречивым признанием и плывет за ним к гнезду. Здесь в ямке рыбки еще немного играют: самка плавает кругами, а самец за ней, упираясь головой в ее хвост.

    Затем она откладывает на дно ямки 100 маленьких икринок, а если самка большая, то и 400. Вот отложила последнюю и вдруг… Что же она делает? Проглотила одну икринку, потом другую, третью… Все и съела?

    Нет, не съела: икринки у нее во рту остались. Кенгуру в особой сумке своих детенышей вынашивает. А у хаплохромиса и тилапии колыбель во рту.

    Набив икринками полный рот, рыбка прячется в зарослях. Стоит здесь неподвижно. Недели две ничего не ест, только дышит тяжело, да икру во рту время от времени переворачивает, чтобы лучше развивалась.

    Сначала, приоткрыв рот, дышит часто около минуты, потом с полминуты будто жует — движет вверх-вниз нижней челюстью. Рот открыт теперь шире, и видно, как в нем перекатываются икринки. Потом опять дышит минуту и снова полминуты перекатывает икринки во рту, опять дышит и переворачивает икру… И так днем и ночью много суток подряд.

    От голода у рыбки живот подтянуло, костлявые бока впали, а голова раздулась. Икринки ведь развиваются, во рту им уже тесно.

    Ну вот — наконец-то! — на десятый день (у хаплохромиса) или на двенадцатый-четырнадцатый (у тилапии) появляются на свет мальки, каждый не больше блохи. Первые дни малютки живут во рту у матери. Потом нерешительно покидают необычный дом.

    Незадолго перед тем, как они из него выберутся, рыбка-мать оставляет убежище и беспокойно плавает вверх-вниз. Когда проплывает у дна, царапает и скребет о песок распухшей головой, словно мальки ее раздражают. Но если один из них выскочит изо рта и убежит, она бросается в погоню и снова «глотает».

    Но вскоре не поспевает их «глотать»: мальки, как горох из дырявого мешка, выскакивают быстрее, чем она успевает их туда упрятывать. И вот уже все они на воле, суетятся около нее плотной стайкой, и рыбка успокаивается, перестает без нужды загонять их в свой рот.

    Когда все вокруг спокойно, мальки плывут за маткой, словно утята за уткой. По дороге кормятся, ловят мелких рачков. Но в минуту опасности стремглав бросаются к мамаше и прячутся у нее во рту. Сигнал тревоги: «Скорее в пасть!» — она им сама подает. Этот сигнал — особая «диагональная» поза самки. Опускает она вниз голову, а хвост — приподнимает. Тело рыбки принимает косое положение: под углом в 10–20 градусов к горизонтали.

    Как только мальки заметят этот сигнал, сейчас же бросаются к своей мамке, сбиваются плотной гроздью у ее головы, словно рой пчел на ветке. Если же она сейчас начнет пятиться назад, мальки, теснясь и толкаясь, полезут в мамин рот (вот уж действительно маменькины сынки!). Она и сама торопливо «глотает» тех, кто не успел проскочить сам. «Проглотив» последнего беженца, рыбка уплывает подальше от опасного места.

    Там, но не сразу, а так через час или полчаса опять раскрывает рот, и детишки выбираются на свободу, чтобы порезвиться в реке.

    Если же вставшая в диагональную позу самка примет опять нормальное положение (не будет пятиться), значит тревога оказалась ложной, и живая гроздь, висящая у ее рта, рассыпается. Мальки снова стайкой плывут за ней.

    Но когда враг приближается слишком быстро и мальки не успевают спрятаться в зубастом убежище, самка, долго не раздумывая, бросается на незваного гостя, вертится вокруг него, наскакивает с разных сторон, бодает и кусает его. Пытается напугать и разными угрожающими позами и сменой красок на своей коже. Тилапия, например, как и рассердившийся хамелеон, чернеет: стращает так хищника.

    А мальки тем временем не зевают, падают на дно и там затаиваются. Если самоотверженная рыбка уцелеет после весьма рискованных наскоков на «слона», то, попугав его несколько минут, внезапно убегает. Поспешно набивает мальками рот и уплывает подальше.

    Первое время любой шум в помещении, где стоит аквариум, хлопанье дверью, появление в комнате человека вызывают у бдительной рыбки тревогу, и она сигналом «Скорее в пасть!» созывает мальков. Но постепенно привыкает к тому, что эти шумы ничем не грозят, и поднимает теперь тревогу лишь при реальной опасности: когда, например, пускают к ним в садок крупную рыбу или имитирующую ее модель.

    Четыре или пять дней молодые хаплохромисы и тилапии пользуются мамашиным гостеприимством. Они даже ночуют в безопасном убежище за частоколом ее зубов. А когда подрастут и окрепнут, покидают его навсегда.


    Рыбки-наседки

    Хаплохромиса и тилапию ихтиологи причисляют к семейству цихлид — тропических окуньков. Они и в самом деле некоторыми своими анатомическими признаками напоминают наших окуней. Обитают цихлиды во всех пресных водах Индии, Цейлона, Африки и Америки (от Техаса до Уругвая). Многие из них хищники, а некоторые питаются растениями.

    У всех цихлид очень интересные повадки, а материнский инстинкт развит так высоко, как, пожалуй, ни у кого больше в рыбьем царстве. Но не все они вынашивают икру во рту. Только у немногих видов открыт этот странный, хотя и вполне надежный способ заботы о потомстве[36].

    Многие цихлиды не обременяют свои рты икрой и мальками, но тем не менее заботятся о них очень самоотверженно, опекают и водят за собой, словно наседки цыплят.

    У карликовых цихлид мальков водит только самка. Самец игнорирует и ее и своих детей. Но у большинства тропических окуньков и самец и самка поровну делят между собой все невзгоды и радости материнства. Это очень дружные парочки, и их преданность друг другу и родительским обязанностям вызывают еще большее удивление, чем супружеские союзы птиц и зверей. Ведь рыбы, бесспорно, более примитивные по своей организации существа, чем обитающие на суше позвоночные.

    Самец-цихлида, когда приходит пора обзавестись семейством, проявляет инициативу: выбирает на дне место, на которое самка могла бы отложить икру.

    Выбор этот не сложен: какой-нибудь камень или водоросль в уединенной заводи. Но всегда предварительно плавниками и ртом рыбки очищают от мусора и грязи место, на которое позднее будет отложена икра. Ревниво охраняют и участок вокруг него от других претендентов. Участок невелик: сантиметров двадцать в одну сторону и столько же в другую. Если рыбка крупная, то и владения у нее больше.

    Затем самец с такими же церемониями, как и его собрат тилапия, приводит к гнезду самку. Она откладывает икру на вычищенный камень.

    Теперь родители по очереди дежурят у икры. Один машет плавниками над ней, гонит через икринки воду, чтобы все время их обтекали свежие струи и они лучше развивались. А вторая рыбка в это время караулит поодаль. Отводит или отпугивает врагов. Потом часовой сменяет дежурного у икры и вместо него взмахами плавников гонит теперь воду над гнездом.

    Когда мальки выведутся, родители переносят их в вырытую в песке ямку. Там лежат они несколько дней, пока не окрепнут и не научатся как следует плавать. Тогда родители уводят их за собой. Как и молодые тилапии, новорожденные рыбки тесной стайкой следуют всюду за папашей или мамашей. По дороге ловят пищу. Если найдут слишком большой съедобный кусочек, родители его размельчают своими зубами, а разжевав, отдают крошки малькам.

    К вечеру счастливое семейство возвращается к своей ямке и устраивается на ночлег.

    Но если поблизости заночевал какой-нибудь хищник, цихлиды уводят детишек в другую ямку. А если и там небезопасно, то и в третью: у них много таких «ночлежек».

    Обычно родители водят мальков по очереди: один пасет их, другой отдыхает или охотится. Затем тот, что отдыхал, сменяет уставшего от забот партнера.

    Особая сигнализация помогает рыбкам — и родителям и детям — лучше понять друг друга. Главное усилие сигнала направлено на то, чтобы заставить мальков следовать именно за тем из родителей, который сменяет поводыря.

    Они должны покинуть опекуна, от которого всеми силами только что старались не отстать, и плыть за новым. Вы сами понимаете, что для неразумного существа это довольно сложный поступок. Он требует определенного минимума смекалки. Но природа решила эту проблему очень просто: целиком в рамках системы «сигнал — ответ», не выходя за границы условно и безусловно рефлекторной сферы. (Позднее в главе «Разговор без слов» мы познакомимся подробнее с разными системами сигнализации, которыми пользуются животные.)

    Обычно, когда цихлиды ведут за собой мальков, они плывут зигзагообразным курсом. Это и есть сигнал: «Следуйте за мной!»[37]

    Рыбка, встающая на дежурство, вплывает в стайку мальков, виляя то вправо, то влево, а родитель, уходящий временно в отпуск, быстро вырывается из стайки и уплывает по прямой, ни на микрон не отклоняясь в стороны. Мальки автоматически фиксируют внимание и привязанность на той рыбке, которая остается с ними и плывет привычным им зигзагом.

    Особыми телодвижениями в минуту опасности цихлиды созывают мальков. Рыбка плотно прижимает к телу спинные плавники, а грудные бьют по воде. Голова наклонена в сторону. Затем сильно ударяет хвостом и распускает спинные плавники. Это сигнал сбора. Мальки сейчас же плывут к встревоженному родителю, и он уводит их в какое-нибудь укрытие.

    Если же сигналящая рыбка, как и тилапия, начнет пятиться, напирая задом на стайку, значит нужно прятаться, и поскорее. Мальки один за другим падают на дно и затаиваются. А взрослые рыбки взбаламучивают рядом с ними ил. Оседая, он покрывает их серой пылью, и под этой «шапкой-невидимкой» мальков теперь нелегко заметить.

    Когда опасность минует, цихлиды тоже особым сигналом вызывают своих отпрысков из укрытия. Плывут к тому месту, где спрятались запорошенные илом мальки, и плавают здесь у самого дна, по-особенному кивая головой.

    Экспериментаторы заинтересовались, знают ли цихлиды своих мальков или им все равно кого водить, лишь бы стайка приемышей была похожа на их собственную.

    В аквариум к цихлосомам подсадили пять маленьких мальков хэмихромисов. Подкидыши быстро освоились с новой ситуацией и вскоре затерялись в стайке мальков цихлосом, от которых внешне почти не отличались. Самец никак не прореагировал на эту диверсию. Но самка тотчас же распознала обман: бросилась в стайку, переполошив детишек, и отделила овнов от козлищ, проглотив одного за другим трех чужеродных мальков. Двух других она съела несколько позже. Своих не тронула ни одного.

    Опыты показали, что каким-то чудом самки-цихлиды, а нередко и самцы всегда отличают своих детенышей от чужих мальков. Если подсадить чужих, рыбки их сразу глотают и обязательно уж проглотят тогда, когда подкидыши чуть отплывут от стайки. Иногда и собственные их не в меру резвые детишки отбиваются от компании. Родители догоняют беглецов, хватают их ртом и водворяют на место, в стайку. Если же убегает подкидыш, рыбка и его хватает, но на место обычно не возвращает, а съедает, словно рачка циклопа или дафнию, которых немало вокруг.

    Это значит, что своих детей рыбки узнают «на вкус», так как те пахнут по-особенному.

    Не только, как видно, на вкус, но и «в лицо» — в этом убеждают опыты. Цихлиды постепенно привыкают к внешности своих мальков и запоминают ее, эту внешность. А запомнив, распознают обман с подкидышами уже зрительно. (Они, конечно, не запоминают каждого малька в отдельности, а только общий свойственный им всем габитус.)

    Молодые самки в первые дни материнской карьеры плохо знают своих мальков. Путают их даже с рачками дафниями, которых ловят и приносят в стайку или пытаются созывать их известной уже нам позой, сигнализирующей сбор по тревоге.

    Но постепенно, набравшись опыта, молодые мамаши узнают своих питомцев не только среди тысяч веслоногих раков, но и без труда отличают их иногда даже от мальков других рыбок своего вида.

    В том, что цихлиды научаются этому лишь на личном опыте, убеждает такой эксперимент.

    Паре молодых рыбок, которые нерестились первый раз в жизни, подложили икринки чужого вида, а их собственные забрали. Когда мальки вывелись, рыбки заботились о них, как о родных детях. Да так к ним привыкли, что всех не похожих на них мальков (даже и своего вида) считали врагами. Позднее эти обманутые искусством экспериментаторов рыбки еще раз отложили икру и ее у них не забрали. Когда из икры вывелись мальки, родители набросились на них и съели одного за другим. Это значит, что в их мозгу под влиянием условных рефлексов, полученных при воспитании чужих мальков, сложился уже совсем другой стереотип представлений о «своих» детях. А поскольку «трезво» рассуждать рыбы не умеют, а лишь действуют, подчиняясь «запрограммированным» в клеточках их мозга рефлексам, то и не сумели, конечно, раскрыть обмана и стали — увы! — детоубийцами.

    Мальки же родителей распознают только по признакам, воспринимаемым визуально, глазами. Это удалось доказать с помощью восковых моделей разной формы и окраски. Как выяснилось, имеет значение и характер движения модели — плавный или порывистый, медленный или быстрый, прямой или зигзагообразный. У каждого вида он особенный, и у мальков закреплена в мозгу врожденная реакция на него. Одни собираются у быстро движущейся модели, другие у плывущей медленно.

    Если модель вообще неподвижна, то мальки сначала окружают ее, а потом ищут нового опекуна.

    Цвет модели, соответствующий общему фону окраски родителей, тоже привлекает мальков. Но размеры модели, по-видимому, не имеют большого значения. Ученые, которые пытались расшифровать механику этого странного приспособления, сделали такое интересное открытие.

    Мальки, оказывается, «не знают», каковы абсолютные размеры их родителей — ростом ли они с блоху или со слона. Важен лишь угол, под которым они их видят. Величина этого угла — одно из инстинктивных знаний малька, как и умение, например, ловить и глотать циклопов или собираться по тревоге, завидев сигнальную позу мамаши или папаши. Мальки, можно сказать, привыкли рассматривать своих родителей под определенным углом зрения. Поэтому, если имитирующая рыбку-наседку модель была очень большой, мальки собирались в стайку и плыли за ней на большем расстоянии: тогда поводырь не казался им слишком большим. Если модель была маленькой, мальки следовали за ней почти вплотную, сохраняя таким образом тот же угол зрения. С возрастом, по мере того как увеличиваются размеры малька, возрастает и величина этого руководящего его поведением угла.

    У каждого вида он свой: у тилапии, например, и хаплохромиса заметно меньше, чем у хэмихромиса и циклосомы, за которыми мальки следуют на более короткой дистанции, чем за двумя первыми рыбками.

    Но самое интересное, что не только у цихлид, но и у других животных, у гусей например, среди наследственных привычек, полученных от рождения, есть и эта специфическая «точка зрения» на своих родителей.

    Известный зоопсихолог профессор Лоренц рассказывает, что инкубаторские гусята ходили за ним всюду, как за родной матерью, но на расстоянии значительно большем, чем то, на котором обычно следуют гусята за гусыней. Они всегда сохраняли такую дистанцию, с которой человек им был виден под тем же углом, что и гусь, ведущий гусят по берегу. А так как человек больше гуся, то и эта дистанция, естественно, удлинялась. Когда Лоренц купался в реке и из воды видна была лишь его голова, гусята (сохраняя тот же угол зрения) плыли за ним почти совсем рядом.

    А когда он еще ниже опускал в воду голову, они приближались к нему вплотную и готовы были, если из воды торчала лишь макушка, забраться к нему на голову.

    Так и маленькие цихлиды: когда модель была уже очень мала, осаждали ее, чуть ли не взбирались к ней на спину, потому что стремились плыть за мамкой так, чтобы она всегда была им видна под определенным углом, соблюдать который обязывало их врожденное чувство.

    Рыбки-наседки ревниво пасут своих мальков шесть-восемь недель, до полного их «совершеннолетия», а потом покидают свой выводок и обзаводятся новой семьей.


    Рыбки-акробаты

    Рыбки-акробаты, или брызгунчики, живут в Амазонке. В обычное время эти маленькие рыбешки ничем не примечательны, но, когда приходит пора размножения, они ведут себя весьма необычно.

    Сначала неразлучные самец и самочка находят в реке растения с листьями, низко нависшими над водой. И долго плавают под ними у самой поверхности, как бы прицеливаясь и выбирая позицию для акробатического прыжка, который вскоре последует. Рыбки снуют туда-сюда все энергичнее, все быстрее. Изредка они совершают пробные прыжки вверх или просто высовывают головы над водой. Наконец маленькие акробаты, плотно прижавшись друг к другу боками — голова к голове, хвост к хвосту, — выпрыгивают из воды, переворачиваются в воздухе вверх брюхом и шлепаются на нижнюю поверхность листа. В ту же минуту они прочно к нему присасываются. В этой необычной позе, спинами вниз, висят несколько секунд, а потом падают обратно в воду.

    У рыбок нет ни присосок, ни липких выделений, с помощью которых они могли бы приклеиться к растению. Прикрепление происходит очень своеобразным способом. В тот момент, когда брызгунчики касаются растения, они резким рывком чуть-чуть расходятся в стороны, и между их плотно соприкасавшимися боками возникает разреженное пространство, благодаря ему они присасываются к листу. Таким образом, сами рыбки представляют собой как бы сложенную из двух половинок присоску. Если бы каждая из них совершала прыжок самостоятельно, то не смогла бы удержаться на листе.

    За короткий миг, пока висят они над водой, самка успевает отложить 5–12 икринок, которые приклеиваются к растению. Минут через десять-пятнадцать рыбки повторяют свой акробатический номер и так много раз подряд, пока не будет отложена вся икра — 50–200 икринок.

    Дальнейшие заботы о потомстве берет на себя самец. Он плавает неподалеку от яйцекладки и каждые 20–30 минут, сильно ударяя хвостом по воде, обрызгивает икринки, которые без этого быстро засохли бы. К концу второго дня (через 36 часов) из икры выходят малюсенькие мальки и один за другим падают в воду.

    Некоторые любители разводят в комнатных аквариумах рыбок-акробатов. Рыбешки очень неприхотливые и, если не находят подходящего растения, то откладывают икру на крышке аквариума.


    Лягушки строят гнезда

    Когда в сентябре в Бразилии наступает весна и в верховьях Амазонки бушуют наводнения, лягушки строят гнезда: они здесь большие оригиналы.

    Квакша филломедуза залезает на дерево, на ветку, свисающую над водой. Переползает на листочек. Задними лапками обхватывает его края и сгибает их над собой. В получившийся пакетик откладывает икру. Она клейкая, прочно склеивает края листочка. Теперь лягушка может их спокойно отпустить: лист не развернется.

    Висит гнездышко-колыбелька над самой водой, качает его ветер, поливает дождь. Собирается в нем вода, и головастики, которые вскоре выходят из яиц, отложенных филломедузой, плавают в зеленом кульке, как в садке, пока не подрастут. Тогда выскакивают из кулька и один за другим падают в реку.

    А квакша-кузнец — назвали ее так за странный крик, похожий на удары молота по железу — сооружает для своих головастиков «вавилонскую башню».

    Трудится она немало. Сначала на дне заводи сложила фундамент для башни — лапками слепила из грязи широкое кольцо. Лапки у квакши с присосками на пальцах. Как каменщик лопаточкой, ловко орудует ими квакша-строитель. Над фундаментом возводит теперь высокие стены. Полирует их изнутри лапками и грудью.

    Работает только самка, самец ей не помогает. Сидит рядом без дела. Когда стены башни, над которой она трудилась две ночи, поднимутся над водой сантиметров так на десять, она бросает работу. Гнездо готово: маленьким вулканчиком возвышается оно над плесом.

    Тогда квакша откладывает икру внутри дома-интерната. Дней через пять выведутся из нее головастики и будут жить в башне, пока не подрастут. Хищникам нелегко их тут найти. Как китайской стеной, отгородила лягушка свое потомство от враждебного мира речной заводи.

    Суринамская пипа не строит гнезд для головастиков: она предоставляет в их распоряжение свою спину. Спина у нее широкая, потому что лягушка эта очень большая. Когда пипа откладывает икру, самец раскатывает икринки тонким слоем по ее спине. Вскоре кожа на спине пипы начинает непомерно расти и окружает со всех сторон яички. Каждое лежит теперь в шестигранной ячейке, да еще крышечкой прикрыто. Крышечки из оболочек яиц образовались. Спина у пипы напоминает в эту пору пчелиные соты. В такой странной упаковке почти три месяца таскает она всюду на себе полсотни, а то и сотню икринок.

    На исходе второго месяца малюсенькие лягушатки приподнимают крышечки ячеек и посматривают из-под них, как танкисты из люков. Потом высовывают одну ногу, другую, вылезают совсем и разбегаются кто куда.

    Там же, в Южной Америке, водятся и сумчатые квакши нототремы. Подобно кенгуру, они носят своих детенышей в кожистой сумке, но не на животе, а на спине. Кожа у них словно лопнула вдоль по хребту и вздулась карманами по обе стороны от щели. В эту щель у самки на спине самец задними ногами запихивает икру — десяток или два яичек. А некоторые нототремы носят и по двести яиц.

    У одних, как выведутся головастики, так и выскакивают в речку из сумки. А другие квакши и головастиков не выпускают, таскают их на себе, пока те не превратятся в лягушат да не подрастут немного.


    Жук-математик

    Он небольшой, этот жучок. Совсем крошка, с садового муравья. Черный, с длинным хоботком. Долгоносик в общем. А называют его березовым трубковертом. Он березовые листья сворачивает в трубки не просто как-нибудь, а по всем правилам высшей математики. Потому свернутые листья и не разворачиваются.

    Теплым весенним днем самка трубковерта залезает на березу и находит мягкий листочек. На верхней его поверхности, отступя немного вправо от черешка, жучиха впивается острыми челюстями в листок и, пятясь, ведет отсюда к жилке первый разрез. Не прямо ведет, а по изогнутой S-образной линии. Слегка надкусывает среднюю жилку и переходит на левую половину листа. Опять от края к жилке ведет кривой надрез, но он менее выгнут, чем первый.

    Закончив его, возвращается к месту старта, опять на правую половину листа. Переползает на нижнюю его поверхность и, быстро шевеля ножками, сворачивает правую половинку листа в узкий конус из пяти-семи тугих витков.

    Затем точно так же насекомое сворачивает в трубку и левую половинку листа. Но вертит ее в обратную сторону, вокруг уже закрученного конуса. Получается плотный зеленый футлярчик.

    «Исследования тех кривых разрезов, которые производит жук на листе, — пишет профессор Плавильщиков, — показали, что только путем именно таких, а не иных разрезов возможно так свернуть лист. Весьма любопытно, что этой работой жук решает одну из задач высшей математики: построить эволюту по данной эвольвенте. Оказывается, что если приведенная математическая задача разрешена правильно, то лист действительно не развернется».

    Жук, конечно, обходится без сложных расчетов. Инстинкт подсказывает ему единственно правильную и наиболее экономную форму разреза, сводящую до минимума труд, затраченный на закручивание листа.

    Затем жучиха влезает внутрь трубки и в трех-пяти местах надкусывает ее кожицу. Отложив в каждый надрез по желтоватому овальному яичку, выбирается наружу и сворачивает в маленький рулончик нижний край конуса, прочно запирая таким образом свое потомство в зеленом футляре.

    Вся работа занимает около получаса. Окончив ее, жук скручивает второй лист.

    Через несколько месяцев белым безногим личинкам уже тесно внутри трубки. Ветер и дождь срывают с веток побуревшие футлярчики трубковертов. Личинки прогрызают их стенки, зарываются в землю, там в норках окукливаются и превращаются в молодых жуков-математиков.


    Амазонки пернатого царства

    В тундру, раскинувшую свои заболоченные равнины по северным окраинам трех континентов, прилетают весной стайки маленьких куличков. Тихие заводи, моховые болота, просто лужи, укрытые зарослями осоки и хвоща, — это дорогой их сердцу мир, их родина, к которой стремились они и днем и ночью, покинув синие моря благодатного юга. С севера изгнала их лютая зима. Но теперь снова светит над тундрой солнце, снова жизнь вернулась в эти края.

    Кулички, у нас называют их плавунчиками, плавунцами, с раннего утра уже на воде. Ловят разных водяных личинок и жуков. Большую дань собирают и с комаров, поедают много их куколок. Те висят ведь у самой поверхности. Кулички точно живую пенку снимают с воды, тонкими клювами выуживая комариное потомство.

    Плавают плавунчики быстро, все время вертятся туда-сюда. Иногда забавно подкрадываются к взрослым комарам, которые бесчисленными роями кружатся над болотом. Подплывают медленно, низко вытянув шею над водой, вдруг бросаются вперед и хватают комара.

    Ранним утром, когда вода еще очень холодная и все водяные насекомые, окоченев, лежат без движения на дне, плавунчики баламутят воду. Плавают кругами и болтают ногами: ил вместе с насекомыми всплывает кверху, а хитроумные птички ловят в водоворотах добычу.

    Но ведь не только за тем, чтобы комаров есть, они сюда прилетели! Пора о детях подумать. О гнездах и обо всем, что с этим связано. И вот то один, то другой плавунчик со странным храпом взлетает в воздух, летит низко над водой, шумно хлопая крыльями и скандируя «уить-уить-уить».

    Затем опускается на воду и кричит «уэду-уэду», плывет с вытянутой шеей, как гусь, словно кому-то грозит, и оглядывается по сторонам — какое произвел впечатление? Минут через пять снова взлетает с криком и снова садится на воду. И так часами.

    Плавунчики токуют. Криком и церемонным полетом стараются привлечь внимание… самцов.

    Да, самцов — не самок. У этих странных птиц самцы и самки поменялись ролями. Самки у них эмансипированные: токуют, свистят, ухаживают за кавалерами, сами выбирают места для гнезд и защищают их от соперниц. А самцы заняты женскими делами: насиживают отложенные самками яйца (ведь и гордые амазонки рожали детей, как простые женщины) и водят птенцов. В полном соответствии с таким необычным разделением труда подобран и наряд у плавунчиков. Куличихи окрашены ярко (здесь они петухи!). Спинки аспидно-серые с двумя желтыми продольными полосами, горло ржаво-красное с большим белым пятном у подбородка и брюхо белое (имеется в виду круглоносый плавунчик, другие виды окрашены иначе). А самцы серенькие, невзрачные. Им, беднягам, птенцов насиживать, потому и нельзя яркими красками блистать: это привлечет врагов.

    Самцы у плавунчиков мирные, тихие, а самки очень воинственные, наскакивают на соперниц и гонят их подальше от своей лужи. Но если увидит самка самца — они приходят к крикливым амазонкам, как тетерки к тетеревам, — сейчас же летит к нему и с нежным посвистом опускается рядом. Вытягивает по-гусиному шею, словно хочет прогнать. Но не делает этого никогда: подойдет к нему и бежит или плывет обратно с высоко поднятой головой. Потом опять с игривой угрозой приближается к своему несмелому кавалеру и убегает с гордой осанкой. И так пока он не расчувствуется.

    Тогда они уже плавают вместе, в одной луже ловят комаров, и самка перестает токовать. Но и тут всякая инициатива принадлежит ей. Вдруг бросает она охоту и куда-то улетает. Недалеко, впрочем. Вскоре садится в траву и скребет здесь землю ногами. Самец присоединяется к ней и тоже скребет. Потом она, а за ней и он летят на другое место и там скребут. Топчутся на месте, приминая мох и траву. Репетируют гнездостроительство. Некоторые из этих «потешных» гнезд птицы посещают по нескольку раз на день, про другие совсем забывают.

    И вот наступает самый ответственный момент: передача самкой своих материнских обязанностей самцу. Однажды утром она поднимается вдруг в воздух с хорошо знакомым нам токовым криком, который мы не слышали, однако, с тех пор, как она нашла самца. Летит над болотом и приземляется у одного из «тренировочных» гнезд. Сейчас же рядом с ней опускается и самец. Она кричит опять и летит к другому гнезду. Он за ней. Они облетают подряд несколько таких мест, где в дни своего первого знакомства скребли землю: самка хорошо помнит их все. Наконец в одной из ямок, которая ей, видно, больше по душе, откладывает первое яйцо. Желтоватое, с бурыми пятнами.

    Вскоре в примитивном гнездышке уже четыре яичка. Больше не будет: теперь самка считает себя полностью свободной от всех родительских обязанностей, наложенных на нее природой. Самки-плавунчики собираются стайками, беспечно кочуют по болотам, перебираются все южнее и южнее и отлетают потихоньку на юг, в тропические моря и океаны, где и зимуют. Спешат на курорты.

    А самец садится в гнездо. Три недели в полном одиночестве согревает в нем дар воинственной амазонки. Когда выведутся птенцы, ведет их к воде. И долго еще в меру своих птичьих сил оберегает детишек от всех опасностей и невзгод. Немалый для мужчины это подвиг.

    Но едва ли, однако, первую медаль за отцовство, если бы была учреждена такая, получил бы кулик-плавунчик. Разве родич его якана, что живет в Бразилии, меньше времени и сил отдает воспитанию своих птенчиков, яканчиков?

    А другая южноамериканская птица — тинаму? А местный страус нанду? А эму и казуар — австралийские страусы?

    У всех у них отцы, брошенные самками, нежно заботятся о своих детях, высиживают их и кормят, защищают и согревают.

    Наконец и далеко за примерами ходить не надо: в наших реках водится рыбка, которая побивает все рекорды отцовского «материнства».


    Трехиглая колюшка

    Колюшка — рыбка малоприметная, но весной она преображается, как Золушка в сказке.

    Самцы переодеваются: брюшко у них краснеет, как помидор, бурая спинка зеленеет, а голубые глаза блестят, как аквамарины.

    Нарядные получаются кавалеры. И какие боевые! Один за другим уплывают они из стаи, каждый ищет на дне участок для гнезда и гонит прочь всех других рыб, с которыми, конечно, может справиться. Так петухом и наскакивает на незваного гостя. Но до драки дело редко доходит. Обычно самец-хозяин предупреждает самца-пришельца о том, что место здесь уже занято, замысловатым танцем. Пляшет, можно сказать, на голове: становится вертикально, хвостом вверх и сердито дергается всем телом, словно собирается дно головой пробить. Пришелец, раскрыв рот, минуту смотрит на странное представление, а затем, сообразив, видно, что это не простая клоунада, а грозный ультиматум, удаляется восвояси.

    Когда колюшке не мешают, она занята строительством гнезда. Сначала роет «котлован» для дома. Набирает в рот песок, относит его сантиметров на пятнадцать в сторону и высыпает. Затем возвращается за новым грузом.

    Мало-помалу образуется на дне ямка. Тогда самец приносит во рту разные травинки и обрывки водорослей, складывает их в ямку. Приносит еще, сваливает тоже в кучу, прессует ее, нажимая сверху. Слизь, которую выделяют почки колюшки, склеивает травинки в плотный ком. Рыбка делает в нем тоннель, проползая через центр. И гнездо готово — полый шар с двумя отверстиями на противоположных концах.

    Теперь дело за самкой.

    Мимо проплывает стайка колюшек. Самец устремляется к ним. Перед одной из рыбок он отплясывает танец любви. Несколько порывистых скачков, и самка, плененная искусством танцора, следует за ним к гнезду.

    Самец показывает в него вход: ложится боком на песок, носом к двери. Самка с трудом протискивается в эту «дверь», он ее даже мордой подталкивает.

    Отложив икру, самка догоняет стайку. Самец ее немного провожает (каков кавалер!) и спешит к гнезду.

    Он вновь преображается: теперь это не бойкий танцор, а беспокойный отец семейства. Забот у него масса. Нужно и гнездо подремонтировать: неуклюжая самка его изрядно повредила, и икринки получше спрятать под крышу. Но главная забота — вентиляция гнезда.

    Чтобы икринки лучше развивались, необходим приток свежей воды. Самец подолгу стоит у двери своего дома и машет и машет грудными плавниками. Вентилирует помещение. Вода течет через гнездо, смывает с икринок мусор и приносит им свежий кислород.

    В первые дни каждые полчаса самец по три минуты проводит у входа в гнездо и гонит через него воду. Но икринки развиваются, все больше требуется им для дыхания кислорода, и к концу недели преданная своим родительским обязанностям рыбка три четверти суток дежурит у гнезда, прокачивая через него воду.

    Но вот на восьмой день из икринок выходят мальки. У самца теперь новые заботы. Детишки еще слабенькие и неопытные. Он охраняет их и следит, чтобы они далеко не уплывали. Мальки тесной стайкой следуют всюду за отцом, как цыплята за наседкой.

    А если какой-нибудь «озорной» малек попытается удрать, отец бросается в погоню, хватает ртом беглеца и водворяет на место, в стайку.

    Но каждый малек один раз все-таки совершает удачный побег. Пулей летит он вверх, к поверхности воды, глотает пузырек воздуха и спешит назад. Отец обычно успевает схватить его только на обратном пути.

    Малек глотает воздух, чтобы наполнить им через кишечник плавательный пузырь. Без этой капельки газа тот не может функционировать. Ведь и легкие человека не станут работать, если новорожденный младенец не наполнит их с первым криком необходимой порцией воздуха.

    Две недели колюшка-самец пасет своих мальков. Они подрастают и все дальше и дальше уплывают от гнезда. Самец уже не бросается за ними в погоню. Постепенно он теряет всякий интерес к своим детям (теряет и блестящую окраску) и присоединяется к компании взрослых колюшек. А мальки начинают самостоятельную жизнь.


    Призы за отцовство

    Бесспорно, в состязании с плавунчиками папаша-колюшка одержал бы верх. Но прежде чем присудить ему первый приз за отцовство, оценим шансы других претендентов.

    Вот морской конек. Хвостик свернул бубликом, голову высоко поднял, помахивает плавничком-веером и плывет вперед. Животом волны рассекает.

    И не подумаешь, что морской конек — рыба. Чешуи нет. Вместо нее костяные пластинки. Хвостик цепкий, как у обезьяны. Головка, как у сказочного Конька-Горбунка. И плавников нет: только один спинной, похожий на веер. Рот у морского конька трубочкой. В эту трубочку, будто в пылесос, засасывает он вместе с водой свою добычу — рачков разных и червяков.

    Позавтракав, морской конек возвращается в заросли водорослей. Там становится «на якорь» — обвивает хвостом стебелек и замирает в позе шахматного коня.

    Был бурый, а попал в зеленые заросли — сразу позеленел. Не хуже хамелеона может морской конек перекрашиваться. Какая вокруг декорация, такого цвета и тело у него. Это чтобы враги не заметили.

    Не о себе одном морской конек беспокоится. У него потомство «за пазухой».

    У самцов морских коньков снизу на брюхе есть два похожих на клапаны кожных выроста. Самка откладывает икру на живот самцу, как раз между этими клапанами. Икра тут же прилипает, а клапаны начинают разрастаться, закрывают со всех сторон икру, края их смыкаются. Теперь икра надежно «упакована» в детородной сумке на животе у самца.

    Все сорок-пятьдесят дней, пока самец носит икру, она получает витамины и другие питательные вещества из кровеносных сосудов этой сумки, все равно как человеческий зародыш из материнской плаценты.

    Когда мальки выведутся, морской конек ищет уединенный уголок в подводных зарослях, хватается хвостиком за стебелек и крепко держится. А его, беднягу, дугой сгибают родовые корчи. Он то изгибается назад, то гнется вперед, напрягаясь, сокращает брюшные мышцы: хочет, чтоб сумка поскорее лопнула и освободила мальков, которые в ней копошатся.

    Наконец длинная щель разрывает ее вдоль, и первый бэби пролезает в дыру головой вниз. А за ним и другие юные коньки, которые все похожи на папашу, только уж очень малы.

    Кузины морских коньков, иглы-рыбы, которых, наверное, каждый в море видел, тем же способом вынашивают своих детей.

    Еще Аристотель писал об игле-рыбе. Он наблюдал за ней в Эгейском море у берегов солнечной Эллады: «Та рыба, которую называют белоне, в пору размножения разрывается, и из нее выскакивает малек. У этой рыбы разрыв происходит ниже желудка и внутренностей, как у змей, называемых тифине. После того как произведет свое потомство, она не умирает, и рана снова зарастает».

    Великий грек описал, конечно, «деторождение» самца, хотя, по-видимому, предполагал, что имеет дело с самкой.

    Первую фазу этого необычного процесса — упаковку икры в сумку — он упустил. А то бы еще больше был поражен тем, что увидел.

    Самцы некоторых других морских рыб, маслюков и циклаптерусов например, охраняют отложенную самкой икру: день и ночь лежат около нее. Даже если место для икрометания было выбрано неудачно и, уходя вместе с отливом, вода обнажает здесь морское дно, самец остается с икрой на мели, жадно хватая ртом последние капли влаги, медленно стекающие по каменистым изломам дна.

    Скоро исполнится сто лет, как французский офицер Геральд привез из Китая дюжину полуживых рыбешек. Их едва выходил известный селекционер Корбонье. Теперь миллионы потомков этих рыбок продолжают свой род в аквариумах всего мира: речь идет о макроподах.

    Они знамениты своим странным гнездостроительством. Материал для гнезд макроподы выбирают, прямо надо сказать, очень легковесный и сооружают из него постройки, весьма легкомысленные: «воздушные замки» на воде!

    Самец-макропод, высунув кончик морды из реки, глотает воздух, затем выпускает его пузырьками изо рта. Липкая слюна макропода обволакивает каждый пузырек тонкой пленочкой, словно капсулой, и тот не лопается, а висит у поверхности воды. Рядом рыбка выплевывает второй, третий, четвертый пузырьки. Пенистой корочкой всплывают они над водой.

    Тогда самец с церемониями не менее сложными, чем у цихлид или колюшек, приводит к гнезду самку. Играют они немного, плавают друг за дружкой по кругу, «целуются»: соприкасаются губами. Довольно загадочное «па» в любовных танцах многих рыб.

    Потом самка нерестится под воздушным плотом. Икринки всплывают кверху и пристают к плавающей пене. Если течение относит в сторону некоторые янтарные бусинки, самец ловит их ртом и водворяет на место.

    Затем начинаются тревожные дни. Бдительный отец ни на минуту не покидает свой пост. Гонит прочь мелких врагов, отвлекает крупных. Перемешивает икринки, чтобы они развивались лучше. А когда мальки выведутся, хлопот прибавляется вдвое. Икра неподвижно висела под пенистым потолком, а юркие макроподики норовят теперь ускользнуть из гнезда. За ними нужен глаз да глаз. Самцу часто приходится пускаться вдогонку за беглецами, глотать, тащить под плот и там выплевывать. Хлопотливое дело, и благодарности никакой. Дня через четыре они расплывутся кто куда, и он никогда их больше не увидит.

    Некоторые лягушки тоже могли бы принять участие в нашем импровизированном соревновании отцов-воспитателей. Ринодерма, например. Ее уникальные методы выращивания детей изучал сам великий Дарвин, когда путешествовал по Чили. Инкубатор для яиц у ринодермы довольно странный — горловой мешок (изо рта сбоку под языком, в него ведут два отверстия).

    В обычное время это резонатор — усиливает кваканье, чтобы все самки в округе его слышали. А когда приходит время об икре позаботиться, самец наполняет этот «барабан» яйцами.

    Дело происходит так. Самка отложит на мох двадцать-тридцать икринок, а самцы сидят вокруг и ждут. День сидят, два сидят кружком вокруг икринок. Неделю сидят. На десятый-двенадцатый день в яйцах уже шевелятся зародыши. Тогда папаши бросаются на них, на зародышей, и спешат, глотают, кто больше успеет. Кому пять икринок досталось, а кому и двадцать пять.

    Не зря, значит, ждали. Но лягушки, глотая икру, не едят ее, конечно: не в желудок она попадает, а в этот самый знаменитый голосовой мешок.

    В нем икра и развивается дальше. Вскоре из лопнувших икринок выходят головастики. Они есть хотят. Как их накормить, не выпуская из люльки-барабана?

    Природа и тут нашла выход. Головастики прирастают хвостиками и лапками, а потом и всей спиной к внутренним стенкам резонатора. Так из отцовской крови и получают витаминизированную пищу. Быстро растут. Тесно им становится в люльке, и горловой мешок по мере того, как его обитатели подрастают, расширяется во все стороны: под кожу брюха и даже под кожу спины.

    Когда головастики превратятся в лягушат, то «отдирают» свою плоть от папиной (процесс этот безболезненный) и через его рот вылезают на волю. Он рот раскрывает, выпускает их по одному. Сам с наперсток — какие же у него детишки, если все в дырки под языком могут пролезть!

    Жаба-повитуха живет в Западной Европе. Американские торговые фирмы переняли у нее лучший в мире, как они говорят, способ упаковки яиц.

    В марте, как только солнце растопит снега, самка-повитуха откладывает икру, а самец тут же наматывает ее себе на бедра (икра «упакована» в длинные слизистые шнуры). Подхватывает шнур двумя средними пальцами левой задней ноги и накидывает его петлей на свое правое бедро. Потом наматывает правой ногой на левое бедро. Вскидывает ношу повыше на спину и скачет туда, где посырее. Прячется под корнями и в норах в земле. Если вздумаете отнять у него яйца, он начнет кричать жалобно и будет кусаться, обороняться. Без борьбы не отдаст яиц.

    Когда из икры вот-вот должны выйти головастики, повитуха самец ныряет в воду. Головастики «брыкаются» хвостиками — разрывают оболочки икринок и выплывают на простор. А их нянька, содрав о водоросли оставшуюся от яиц шелуху, снова вылезает на берег.

    Брат помогает брату



    Почему у совы все птенцы разного возраста?

    Если вы заглянете в гнездо к птице (только не хищной), то найдете там птенцов, которые мало отличаются друг от друга и величиной и, значит, возрастом. Иначе и быть не может: ведь почти все птицы начинают насиживать, когда отложат последнее яйцо.

    Но что произойдет, если птица станет насиживать, отложив первое яйцо? Насиживая, отложит уже второе, третье и все другие яйца. Очевидно, когда птенцы выведутся, все они будут разного возраста: ведь яйца не в один день откладывались.

    Вот такие-то разновозрастные птенцы сидят в гнезде у совы[38]. Одни уже улетать собираются, другие едва оперились, а третьи только из яиц вывелись. У полярной совы, что водится у нас в тундре, старшие птенцы вылупляются, например, в июне, а младшие в июле. У филина все птенцы старше один другого примерно на пять-семь дней.

    Большой биологический смысл заключен в этой птенцовой разновеликости. Родителям было бы трудно прокормить одновременно всех птенцов, если бы вывелись они в один день и дружно начали просить есть. Совы своих совят как бы по частям выкармливают. Самка насиживает лишь вначале. Как появятся на свет первые птенцы, она вместе с самцом улетает на охоту (и улетает далеко, за 5–10 километров от гнезда). Яйца, отложенные позднее, согревают старшие птенцы. Самка насиживает их лишь урывками. А когда младшие выведутся, старшие, которые к этому времени уже подрастут, защищают их, отпугивая некрупных врагов. Но они же и съедают их, если год трудный, малодобычливый и родители не могут прокормить всех птенцов. Этот каннибализм называется «саморегулированием численности», и он, бесспорно, идет на пользу виду: принесенные в жертву младшие птенцы спасают старших от голодной смерти.

    А у некоторых птиц (уток каменушек, например, лысух и камышниц) старшие птенцы, родившиеся из яиц первой кладки, заботятся даже о своих осиротевших младших братьях и сестрах. Есть такие наблюдения.

    У пингвинов же птенцы, как только немного подрастут, уходят в «детский сад»: в каком-нибудь месте собираются все в кучу. Тысячи птенцов черной толпой стоят, прижавшись друг к другу, и брат брата согревает.

    Молодые котики тоже уходят в «детские сады». Зоолог Сергей Владимирович Мараков, который десять лет изучал морских зверей на Командорских островах и привез оттуда много превосходных фотографий (некоторые из них помещены в этой книге), рассказал мне, что малыши котики, как окрепнут немного, уходят подальше от воды и сутолоки, которая царит около нее, в какой-нибудь тихий уголок у прибрежных скал.

    Там собираются они иногда тысячами. В «детских садах» молодые котики лучше сохраняют свои энергетические ресурсы: здесь они больше спят, взрослые их не тревожат своей возней, быстрее растут, чем в одиночестве, и тепло им в куче[39].

    Матери приходят и, видно, по запаху среди сотен пушистых комочков отыскивают своих детенышей, кормят их и опять ковыляют к океану, а малыши снова заваливаются спать.


    Эффект группы

    Очень многие животные объединяются в стаи. И не потому только, что в куче теплее. Когда они все вместе и кочуют, и ночуют, и добывают пищу, то получают много разных выгод от такого объединения. Сотни зорких глаз быстрее заметят врага, чем одна пара. Значит, в стае безопаснее. В стае можно и поиграть друг с другом и охотиться вместе удобнее.

    Лисицы — известные аутсайдеры в собачьем роду (они не живут стаями), но и то зимой, когда голодно, собираются, бывает, вместе и атакуют сообща косуль.

    Волки в стае и на людей, случалось, нападали. Шакалы объединенными силами загрызают оленей, а гиены — даже старых львов.

    Львы и сами охотятся стаей: ее называют прайдом. Это несколько объединенных вместе семей с детишками, молодыми и старыми львами. Но холостые или молодые еще львицы часто организуют свой отдельный женский, так сказать, прайд. Зоологи обозначают эту их склонность к уединению с себе подобными сложным словом «синейпелиум».

    В кошачьей породе стая — большая редкость. Львы да еще эйры, длиннотелые бразильские кошки, подвержены этой «слабости». Больше, кажется, никто.

    Косатки, хищные родичи дельфинов, нападая целым кланом, даже китов разрывают на куски.

    Некоторые животные охотятся в одиночку, а спать собираются вместе. Пример — летучие мыши и лесные белки в мороз.

    Нарвалы — киты с длинными, как рапиры, бивнями, в сильные холода сбиваются в большие стада и плавают все в одном месте, ныряют без конца, баламутят воду: не дают ей замерзнуть. Если в арктических льдах, среди которых они живут, не останется ни одной большой полыньи, то нарвалы рискуют задохнуться.

    Бобры и тропические птички ткачики объединяются вместе, чтобы сообща строить жилища.

    Кроме этих и подобных им явных выгод, которые приобретают животные, объединяясь со своими сородичами в одно сообщество, есть еще загадочные и пока малоизученные, но достаточно очевидные преимущества коллективного образа жизни.

    Заметили, например, что муравьи и термиты более активны и лучше работают, когда их много, чем когда они изолированы от себе подобных. Это странное явление назвали эффектом группы.

    Тараканы тоже лучше ориентируются, когда им предлагают сделать правильный выбор пути в компании с двумя-тремя другими тараканами, чем в одиночестве. Морской червь процеродес легче переносит опреснение в группе с другими такими же червями, нежели в изоляции. А у золотых рыбок лучше аппетит, когда они вместе. Они тогда больше едят, чем в одиночестве. Но и съедая одинаковое количество пищи, в первом случае растут быстрее, чем во втором. Они (а также и другие рыбы: гуппии, пескари) даже энергии расходуют меньше, когда в стае. Об этом можно судить по потреблению кислорода: одиночной рыбке его требуется заметно больше.

    Эффект группы обнаружен также у шмелей, мух, долгоносиков, саранчи, крыс и кур.

    Животные в больших стаях несут меньшие потери от хищников, чем в малых стаях или одиночки. Это экспериментально проверено на таких непохожих созданиях, как рачки дафнии, гусеницы и скворцы. И дело тут не только в умноженной бдительности, которой, безусловно, обладают соединенные в стаи животные, но и еще в каком-то особом психологическом свойстве коллектива, приводящем атакующего врага в замешательство. Это свойство назвали эффектом замешательства.


    Содружество на сотах

    Превосходный пример братской взаимопомощи подают нам пчелы.

    Они живут дружной семьей, в которой насекомые постарше выкармливают младших, чистят их, кормят, поят, защищают, согревают или, наоборот, навевают прохладу, когда это надо. Здесь все заботы о потомстве лежат не на родителях, а на старших братьях, вернее сестрах, так как рабочие пчелы, без которых улей и дня бы не прожил, принадлежат к женскому полу: это, как известно, недоразвитые самки. Бездельничают лишь трутни, но и то недолго: с мая по июнь, а потом их выгоняют.

    В улье труд разделен по возрастному принципу: каждая пчела, подрастая, проходит один за другим курс всех работ. Первые три дня, как родится, она уборщица, чистит ячейки. Еще неделю или две — нянька и строитель: кормит личинок и возводит новые соты. Потом переходит в «профессиональную группу» приемщиц — забирает у летка нектар и воду у пчел-сборщиц. В эту пору она очень бдительна и жалит всех чужаков, пытающихся пробраться в улей. Значит, она еще и сторож. А чуть позже, в зрелом возрасте, пчела последний раз меняет профессию: мы видим ее теперь в поле. Она собирает нектар и пыльцу и остается в этой должности до конца дней своих.

    Кто же оповещает пчел о том, что нужно делать в улье?

    Куда и сколько направить рабочей силы? Ведь на каждом «производственном участке» трудится ровно столько пчел, сколько необходимо. Ни больше, ни меньше.

    Никто ими не руководит. Общего для всех пчел диспетчерского пункта нет в улье. Каждая работница сама, как говорит один ученый, «создает себе представление о положении в улье, о том, что требуется делать в данный момент». Если внимательно следить за какой-нибудь пчелой и днем и ночью, можно увидеть, что всякий раз, закончив работу, она энергично бегает вверх и вниз по сотам, заглядывает в ячейки, «интересуется всем, что происходит в улье». И как найдет свободное рабочее место, тотчас занимает его.

    Но патрульные обходы, так называют пчеловоды эту беготню по сотам, совершают не все насекомые в улье. Многие пчелы сидят без дела. Это трудовые резервы. Они проводят время в праздности только потому, что на бирже нет спроса на их труд. Ждут мобилизации. Как только где-нибудь разведчицы обнаружат обильные запасы пищи, эти бездеятельные пчелы сейчас же отправляются на задание.

    Насколько быстро реагируют пчелы на всякую угрозу благополучию порученных их попечению личинок, как неустанно заботятся, чтобы ни в чем не терпели они недостатка, мы можем проследить на одном трудовом процессе улья — регулировании температуры.

    Все время, пока в улье подрастает расплод, с марта так и по октябрь, на сотах, в которых живут личинки, всегда одна и та же температура — 34,5 и 35,5 градуса. Как только пчелы-няньки почувствуют, что в «детской» стало холоднее — а они ощущают понижение температуры даже на 0,2 градуса, — сейчас же собираются все в кучу на сотах с расплодом и покрывают его своими телами, словно одеялом. При этом каждая пчела старается сильнее разогреть свой «мотор». Ее крылья дрожат, температура живой машины повышается, тепло рассеивается в пространство и согревает соты.

    Но в жаркие дни личинкам угрожает не холод, а перегрев, и пчелы охлаждают улей, используя давно известный людям принцип отвода тепла за счет испарения воды. Они бегают по сотам с расплодом и разбрызгивают воду. Вытягивая хоботки, разбрасывают повсюду капельки воды в виде тончайших, легко испаряющихся нитей. А другие в это время жужжат крыльями, вентилируют свой дом. Токи воздуха усиливают испарение воды, а вода, испаряясь, забирает из улья избыток тепла.

    Чтобы система охлаждения действовала бесперебойно, необходима постоянная подача воды в улей. Водопровода в нем нет, воду приносят в зобиках пчелы-водоносы. Как узнают они, что в их доме не хватает воды? Ведь пчелы-водоносы сами не проверяют, какая в улье температура, не обходят соты патрульным дозором. Пчела-водонос отдает принесенную воду у летка, где о перегреве улья узнать никак нельзя.

    Способ передачи сообщения очень прост. Сигналом служит быстрота, с которой пчелы-приемщицы отбирают у водоносов их груз. Если у летка встречают каждого из них три-четыре пчелы, «которые с невероятной поспешностью прямо-таки вырывают воду», значит, в улье аврал: нужно много воды и поскорее! И пчела-водонос без отдыха, без перерыва будет снова и снова летать к ручью. А отдав груз, энергичным танцем призовет на помощь «трудовые резервы». И новые эскадрильи водоносов вылетят по тревоге.

    Но вот в улье уже не жарко — нужна теперь только питьевая вода, а такой не много требуется. Водоноса, вернувшегося со своей ношей, никто не встречает, ему нелегко сбыть свою воду. Это служит для него сигналом: «Прекратить доставку воды!» И водоносы переключаются на пыльцу и нектар.

    И все-таки от того момента, как пчелы-няньки почувствуют, что улей перегревается, и до вылета водоносов за охлаждающей влагой проходит немало времени, минут пятнадцать-тридцать. Личинки могут погибнуть, если не принять немедленных предохранительных мер, пока не вернутся с водой спасательные команды. Тут пчелы приносят в жертву потребности своего желудка: разбрызгивают по сотам, отрыгивая из зобика, мед и нектар — они ведь на треть или на две трети состоят из воды. Мера эта, конечно, временная, но она спасает положение.


    Киты и искусственное дыхание

    Однажды наши китобои подстрелили из гарпунной пушки самку кашалота. Дело обычное, но что произошло потом, поразило даже этих видавших виды людей.

    Кашалоты, вместо того чтобы, спасая свои жизни, на всех парах удрать подальше, бросились к раненой кашалотихе и стали подкидывать ее мордами, подпирали с боков, старались поднять ее повыше, чтобы она могла глотнуть побольше воздуха и, теряя силы, не захлебнулась. Они устроили «возле китобойного судна настоящую сутолоку», — писал об этом странном случае молодой тогда биолог, ныне общепризнанный знаток китов, профессор Авенир Георгиевич Томилин.

    Позднее он разгадал смысл необычного поведения кашалотов. Оказалось, что у китов в обычае, забывая обо всем, делать искусственное дыхание раненым или уставшим товарищам.

    На Черном море Томилин видел, как дельфиниха подплыла к самой сети, в которой запутался ее детеныш. Он задыхался, а она и мордой и плавниками все пыталась вытолкнуть его из воды.

    Серый кит долго плыл однажды рядом с раненой самкой, в спине которой застрял стальной гарпун, и толкал, толкал рылом ее слабеющее тело. Толкал под горло вверх, чтобы она еще хоть немного могла подышать.

    Замечали и такое: «сядет» на мель один дельфин, другие плывут к нему, чтобы помочь, и тоже попадают в беду. Иногда обсыхает — так выражаются китобои — сразу несколько сотен дельфинов на одной мели.

    Чем больше изучают люди китов, тем больше поражаются их удивительному альтруизму: инстинкт сохранения вида, говорят зоологи, у них всегда побеждает инстинкт самосохранения. А рефлекс искусственного дыхания — самый поразительный из всех инстинктов, обеспечивающих выживание китового рода.

    Томилин заметил, что всякий раз, как дельфин, приближаясь к поверхности, должен выдохнуть воздух, он ударяет хвостом по-особому, и сейчас же его ноздря[40], расположенная на темени, выносится вверх, выше всех частей тела. И тут же, как только дыхало покажется над водой, оно открывается и засасывает после короткого выдоха воздух. Удар хвоста и открывание ноздри происходят автоматически, или, как говорят биологи, рефлекторно, независимо от воли животного. Сигналом служит лишь смена стихий: воды и воздуха, которую ощущает кожа кита. Она и подает команду, которая по нервным каналам добегает до мускулов ноздри и хвоста и приводит их в действие.

    Достаточно, говорит Томилин, брызнуть водой на кожу дельфина, чтобы вызвать соответствующую реакцию его ноздри. Для этого хватит даже одной-двух капель!

    Можно заставить дельфина дышать в любом совсем даже не свойственном ему ритме, поднимая его над водой и окуная обратно. И так будут дышать не только здоровые, но и едва живые, потерявшие сознание киты.

    «Именно на этом рефлексе, — пишет Томилин, — основана у китообразных замечательная привычка… оказывать помощь раненым сородичам в стаде, которым угрожает удушье в воде: …к обессиленному животному другие подплывают снизу и выталкивают его… к поверхности так, чтобы он выставился из воды». Тогда «у обессиленного животного обязательно произойдет дыхательный акт. Следовательно, такому животному другие особи делают как бы искусственное дыхание…

    Инстинкт оказания помощи пострадавшим… развит настолько сильно, что подавляет даже инстинкт самосохранения, поскольку помощь оказывается, несмотря на смертельную опасность для помогающих»[41].

    Случалось, что дельфины спасали даже утопающих. Человек барахтается тонет, а дельфины подплывают снизу и выталкивают его мордами из воды. Конечно, поступали они так не потому, что им стало жаль человека. Просто дельфины ошиблись, приняли его за своего собрата.

    В июле 1956 года сотрудники Калифорнийского океанария наблюдали еще более странное поведение дельфина. Среди экзотических обитателей огромного четырехэтажного водоема жила дельфиниха по кличке Спрэй. Рядом с ней плавала шестиметровая акула. Спрэй решила, по-видимому, что акула больна, раз она не всплывает периодически подышать воздухом, как это делают дельфины. «И Спрэй взялась обучить акулу, — пишет Шарлотта Норрис, — искусству жизни под водой».

    Она подплыла под акулу и выкинула зубастую рыбу на поверхность. Ловко жонглируя извивающейся акулой, Спрэй долго держала ее на носу. Акула все-таки вырвалась и попыталась удрать. Но Спрэй опередила ее: снова нырнула под акулу и повторила свой трюк.

    Акула не шла ни на какие компромиссы и в отчаянии пряталась по углам от медвежьих услуг навязчивого «друга». Но Спрэй, казалось, поклялась не допустить, чтобы ее протеже захлебнулся. С упорством, достойным восхищения, и днем и ночью заставляла она акулу дышать воздухом. Та не могла ни есть, ни плавать, как ей хотелось бы. На глазах теряла она силы и вскоре, увы, умерла.

    Но Спрэй и после этого не оставила ее в покое. Восемь дней этот одержимый дельфин не спал, не ел, не играл в мяч, не гонялся за другими дельфинами, которые резвились рядом в бассейне. Он только плавал вверх и вниз, вверх и вниз и толкал носом мертвую акулу. Три аквалангиста пытались забрать рыбу, но Спрэй легко удирала от них, ни на секунду, однако, не оставляя и акулу. Всюду таскала ее за собой «на голове». Это у нее очень ловко получалось.

    В конце восьмого дня голод поборол инстинкт, принуждавший дельфиниху возиться с акулой. Она оставила ее на минутку, чтобы поесть, и люди успели вытащить дохлую рыбу из бассейна.

    Спрэй задала ученым загадку: что побудило ее к этим странным манипуляциям с акулой? Почему другие дельфины, которые плавали тут же, не обращали на рыбу никакого внимания, только Спрэй стала ее «спасать»?

    «Она обращалась с этой акулой, — сказал наблюдавший за ней Дэвид Браун, — как со своим детенышем, которого нужно было научить дышать».

    «Я просто убежден, — говорит другой знаток дельфинов, Сергей Константинович Клумов, — что Спрэй только недавно потеряла детеныша». Акула напомнила ей его.

    Что это так, доказывает следующее происшествие. С наблюдательной вышки водной спасательной станции в Калифорнии заметили в море дельфина с каким-то предметом на спине. Зная привычки дельфинов таскать на себе живых и мертвых людей сотрудники станции решили проверить, с каким грузом плывет дельфин.

    Моторная лодка быстро нагнала косяк. Дельфин, которого преследовали, несколько раз терял свою ношу, но быстро возвращался к ней и опять «взваливал» на спину. Когда шлюпка приблизилась, дельфин нырнул, а люди выловили из воды… мертвого дельфинчика. По всему видно было, что умер он много дней назад.

    Его снова бросили в море, мать тут же вынырнула и, подцепив на спинной плавник маленький трупик, поплыла с ним догонять стадо.


    Где место вожака?

    У китов прекрасно развиты стадные инстинкты. Лишь немногие из них кочуют по океанам в одиночестве (ремнезубы, например). И стада у них бывали (порой встречаются и сейчас) невероятных размеров. По северным морям за косяками трески и сайки плывут нередко десятитысячные стаи белух. Наши звероловы, случалось, вылавливали в Черном море (аламанной сетью) до полутора тысяч дельфинов зараз. А с самолета в одной дельфиньей стае насчитали как-то сто тысяч голов!

    По суше немногие звери бродят такими табунами. Только некоторые грызуны и копытные топчут землю многотысячными легионами.

    У сухопутных животных широкий диапазон всевозможных объединений. Каждой их разновидности дано научное название.

    Некоторые звери всегда живут в одиночестве. Таковы хомяки и многие хищники: леопард, ягуар, оцелот, лисы. Муравьед тоже аутсайдер, и трубкозуб, и опоссум.

    Другие бродят парами: лесные и карликовые антилопы, олень мунтжак, ящер панголин, из полуобезьян — долгопят и галаго.

    Семьями держатся бобры и гориллы — это называется патрогинопедиумом. А если самец не живет с семьей, будет просто гинопедиум — как, например, у медведей. Когда и мать быстро покидает детей, а братья и сестры долго еще ходят вместе (так в обычае у лам), получается симпедиум. Сисимпедиум — это когда объединяются вместе детеныши разных родителей или разных выводков. Например, медвежата-сеголетки, которых у нас называют муравейниками, и пестуны — их старшие братья от предыдущего, так сказать, брака. В хорчиных норах тоже находили разновозрастных хорчат.

    Синхориум: животные только на ночь собираются вместе (летучие мыши, например). Синпориум — кочевые объединения в очень большие табуны, как у некоторых антилоп и северных оленей.

    В стае или стаде обычно есть вожак — старый самец либо старая самка.

    Неважно, какой пол у зверя, лишь бы был у него опыт, и тогда станет он вожаком. Избирают не тайным и не открытым голосованием, а просто каким-то интуитивным чутьем признают его авторитет и подчиняются.

    Но есть животные, у которых вожаки всегда только самцы (кенгуру, ламы, антилопы канны, сайгаки, мускусные быки, дикие и домашние лошади), либо только самки: северные олени, жирафы, водяные козлы, муфлоны, серны, зубры, дикие ослы.

    А летучие мыши, грызуны и сумчатые (кроме кенгуру) вообще обходятся без вожаков.

    Интересно, как у разных зверей ведут себя на марше вожаки.

    Когда отправляется в далекий путь стадо слонов, во главе его встает старая слониха, реже слон. Самки с детенышами идут в середине, а взрослые самцы — с краю. Буйволы выстраиваются полумесяцем. Сильные быки охраняют фланги, а вожак, тоже обычно бык, идет в центре полумесяца.

    У оленей же вожак замыкает шествие, а у лошадей то скачет вперед, то, обегая кругом табун, подгоняет отстающих. Старая жирафиха, опекая свое стадо, тоже постоянно бегает — плавно так, словно плывет — туда-сюда позади табуна.

    Чтобы не потерять друг друга и не отстать от стаи ночью или в непогоду, животные перекрикиваются. В тумане, созывая друг друга, мычат моржи. Обезьяны, когда скачут в густой листве тропического леса, сигналят друг другу криками.

    А северные олени не утруждают голосовые связки: сигнальная система у них работает «автоматически». Когда мимо проходит оленье стадо, ясно слышится сухое потрескивание. Это трутся сухожилия о кости ног оленей и звучат, точно струны.

    Разговор без слов



    Эмоциональный язык

    Чтобы дружеские союзы животных лучше достигали своей цели, союзникам надо хорошо понимать друг друга. Эволюция наделила каждый вид живых существ своей особой системой сигнализации, которую и называют обычно языком животных.

    Каждому ясно, что животные не разговаривают, как люди, с помощью слов и понятий. Они выражают лишь свои эмоции (страх, неприязнь, радость, гнев), предупреждают об опасности собратьев по стае или друзей-симбионтов, либо оповещают об источниках пищи, которые кем-нибудь из них найдены.

    Когда собака встречает знакомую собаку, она не говорит ей: «Привет, дружище, рад тебя видеть!» Она лишь машет хвостом, что тоже, впрочем, в переводе с собачьего на человеческий язык означает: «Рад тебя видеть!»

    Собака может зарычать на собаку, и это будет означать примерно следующее: «Уйди, я тебя не переношу!»

    Более сложные понятия (хотя бы такое: «Я ненавижу тебя, потому что ты стащил мою кость») даже эти умнейшие из животных с помощью средств своей сигнализации передать не могут. Только речь, вторая сигнальная система, как назвал ее Иван Петрович Павлов, дала человеку неисчерпаемые возможности для выражения своих чувств, их осознанных мотивировок, накопленных знаний, отвлеченных и конкретных умозаключений.

    Поэтому сигнализацию животных называют также эмоциональным языком. Это непосредственная реакция на внешние факторы и вызванные ими внутренние неосознанные побуждения.

    В этом, а не в выразительных средствах (артикуляции звуков и грамматике) его главное отличие от человеческой речи, которая всегда осознанна и представляет собой сигнальную систему уже второго, высшего порядка и оперирует понятиями, а не простыми стимулами.

    Язык животных можно сравнить лишь с криком младенца, требующего пищу или зовущего мать, либо даже с защитными реакциями взрослого человека на внезапный удар или вспышку света у лица, которые представляют собой рефлекторный и непосредственный ответ на внешний раздражитель — действительную или мнимую угрозу. Лишь потом мозг начинает анализировать, насколько опасность реальна, и обдумывать способы ее устранения (за чем следует нередко и речевая реакция в виде брани или упреков за неразумную шутку, если это была шутка).

    Эмоциональный язык животных находится на уровне рефлекторных реакций человека или таких наших бессознательных выражений чувств, как плач, смех и крик от боли.

    И еще одно важное отличие: у животных знание языка всегда врожденное. Нам приходится долго и упорно учиться, прежде чем мы начнем правильно изъясняться на своем родном языке, а каждый новорожденный звериный детеныш, рыбий малек или птичий птенец уже в совершенстве владеет «знанием» своего языка, которое он получает по наследству от предков вместе с длинной цепью других инстинктов, телосложением и повадками.

    Опыты показали, что, если с самого юного возраста изолировать какую-нибудь рыбку, птицу или зверька от родителей и сородичей, они все равно, когда придет время, будут владеть всей свойственной их виду системой сигнализации, так же как и умением строить гнезда, поднимать при опасности тревогу, ухаживать за самкой (ведь у каждого вида особая манера ухаживания) и угрожать сопернику теми же телодвижениями и позами, как это делали тысячи поколений предков.

    Зато мы, позанимавшись немного, можем выучить, кроме своего языка, и любой иностранный. Животные на это не способны. Они не могут научиться сигнальным движениям и позам другого, даже близкого родственного вида, иначе говоря, «иностранному языку». (Заучивание услышанных звуков, к которому способны попугаи и многие певчие птицы, совсем не означает, что они тем самым выучиваются чужому «языку». Подражатели просто без всякого смысла включают новые звуки в свой вокальный репертуар, в котором они утрачивают присущее им в «языке» другого вида специфическое значение).

    Хорошей иллюстрацией может служить пример из совместной жизни черного и белого аистов. В зоопарках нередко самец черного аиста начинает ухаживать за самкой белого аиста. И она отвечает взаимностью. Они вступают, так сказать, в брак. После непродолжительной любви начинают строить гнездо. Но вырастить в нем детей им не суждено, потому что на этом взаимопонимание супругов кончается.

    Дальше по принятому у аистов ритуалу самец должен пригласить самку занять гнездо и отложить в нем яйца. Вот тут-то и обнаруживаются все дурные стороны межвидового мезальянса: черный аист кивает и кивает головой — зовет в гнездо свою иноплеменную подругу. А она его не понимает, потому что в роду белых аистов приглашение совершается иным образом: хлопаньем клювом, своеобразным «аплодированием», но не ладонями, а половинками клюва.

    Даже если эти птицы долго живут вместе, несколько лет, они все равно так и не могут выучиться друг у друга чужому «языку».

    Насколько вся эта сигнализация, называемая языком животных, усваивается ими, так сказать, автоматически, без всякого понимания ее смысла, показывает следующий эксперимент.

    Известно, что самки домашних голубей не откладывают яиц, если поблизости (так, чтобы голубка его видела) не токует самец. Его ухаживания побуждают ее стать матерью. Но сигналом к размножению может послужить не только самец, а и простое зеркало, в котором самка видит свое собственное отражение.

    Значит, для нее важен не смысл переданного сигнала, а лишь его формальная сторона — вид единоплеменной птицы, которая служит оптическим раздражителем, стимулирующим гнездовой инстинкт.


    Язык танцев

    Итак, животные «разговаривают» знаками. И знаки бывают разные: крики, свист, прикосновения, особые запахи, сигнализация световыми или цветными пятнами, необычные позы и движения.

    Пример, пожалуй, наиболее точной передачи информации с помощью столь несложных средств представляют собой пчелиные танцы. Сначала, когда они были открыты, никто в них не поверил. Журналисты да и зоологи потешались, высмеивая «балеты на сотах». Но неожиданно опыты, поставленные преимущественно с целью опровержения пчелиной хореографии, вдруг подтвердили, что пчелы действительно странными телодвижениями и круговыми «па» своих танцев оповещают собратьев по улью о месторасположении обильных запасов нектара или другой сладкой пищи и примерном расстоянии до нее.

    Честь открытия «языка пчел» принадлежит австрийскому исследователю Карлу Фришу[42]. Он начал свои опыты над пчелами более пятидесяти лет назад. Сначала исследовал органы чувств пчелы: зрение, обоняние.

    И вот, проводя эксперименты, он обратил внимание на странный факт: если смазать медом лист бумаги и положить его где-нибудь на лужайке, приходится ждать часами, а то и днями, прежде чем пчелы его обнаружат и станут слетаться, чтобы пососать мед. Но стоит лишь одной из пчел найти этот мед, как сразу за ней появится множество других. Все они прилетают из того же улья, что и первая. И совершенно очевидно, говорит Карл Фриш, что эта пчела «каким-то образом сообщает в улье о своем открытии».

    Исследователи решили подсмотреть, как она это делает.

    Но в обычном улье трудно наблюдать за пчелами. Фриш и его сотрудники сконструировали специальный улей, в котором все соты были расположены в одной плоскости и вместо досок их закрывали с одной стороны стеклянные окна. Сидя рядом на лавочке, можно было видеть все, что происходит на сотах.

    Затем пометили пчел. Не всех, конечно, но значительную их часть. Для этого вот что придумали: сверху, на спинку пчелы, осторожно наносили кисточкой маленькое цветное пятнышко. Пятна заменяли цифры: белое означало 1, красное — 2, синее — 3, желтое — 4, зеленое — 5. Их наносили на спинку поближе к голове (на переднегруди). Такие же пятна, но на спинке поближе к брюшку (на заднегруди) символизировали уже другой ряд цифр: белое — 6, красное — 7, синее — 8, желтое — 9, зеленое — 0. Пятна же на брюшке означали сотни. С помощью такой системы было помечено 599 пчел, из которых каждая имела свой зашифрованный номер, и можно было теперь контролировать почти весь ее путь от цветка или кормушки до улья и следить за поведением в улье.

    Сначала поставили кормушки — тарелки с сахарным сиропом — неподалеку от улья. Первую же пчелу, которая нашла этот сироп, тут же, на тарелке, метят. Около улья уже следят за ней.

    Вот подлетела она к летку, нырнула в него, протискивается сквозь толпу пчел, густо облепивших соты. На нее обращают внимание, окружают, она отдает другим пчелам принесенный в зобике сироп, а затем… Затем пчелы немного расступаются, и разведчица начинает танцевать.

    Кружится на месте. То вправо, то влево, «снова и снова повторяя эти круги с большой энергией». Радиус круга невелик — чуть больше одной ячейки. Долго кружится, около полминуты, а иногда и минуту. Потом переходит обычно на другое место и танцует там. Вдруг прерывает танец и летит снова за сиропом.

    Пчелы окружают танцовщицу, возбужденной толпой следуют за ней. Их антенны — усики, на которых расположены обонятельные органы, — почти касаются ее тела. Внезапно то одна, то другая пчела поворачивает и покидает улей. Некоторые из них вскоре появляются у сиропа. Вернувшись со сладким грузом в улей, они тоже начинают танцевать.

    Этот танец (дальше мы узнаем, что у пчел он не единственный) Карл Фриш назвал круговым.

    Чтобы узнать, что он означает на пчелином языке, какую весть, сделали следующий опыт. На расстоянии 10 метров к востоку от улья поставили кормушку с сиропом. Посадили на нее несколько меченых пчел из опытного улья. Пока они летали в улей и танцевали там, ученые успели поставить еще три такие же кормушки на том же расстоянии, но по другие стороны улья: с севера, юга и запада.

    Через несколько минут на все эти кормушки уже слетелись мобилизованные разведчицами пчелы.

    Очевидно, говорит Фриш, круговой танец передает следующую информацию: «Вылетай и ищи по соседству с ульем!»

    Но он означает также: «Нашла много корма по соседству!», потому что пчелы танцуют, только когда обнаруженный источник пищи достаточно обилен. Если же сиропа на блюдце осталось мало или его сильно развели водой, то, возвращаясь в улей, пчелы не танцуют.

    Помимо танца, разыскивать запасы нектара пчелам помогает еще одна система сигнализации. Установить это помог следующий опыт.

    Если поставить неподалеку от улья два горшка с цветами, цикламеном, например, и флоксами (предварительно смазав их цветки сахарным сиропом), и меченых пчел посадить на цикламены, то через несколько минут их станут осаждать информированные круговым танцем пчелы. На флоксы же, которые стоят тут же рядом, они не обращают никакого внимания. Если поменять условия опыта — посадить меченых пчел на флоксы, то и результаты будут соответствующие: мобилизованные пчелы соберутся только на флоксах.

    Если же вместо флоксов и цикламена взять какие-нибудь цветы без запаха, например лилии или чернику, то пчелы, оповещенные разведчицами, будут искать добычу всюду в окрестностях улья, обращая внимание на чернику или лилии не больше, чем на все другие находящиеся поблизости цветы и травы.

    Очевидно, запах дает дополнительные разъяснения к танцу: что именно искать или поблизости от чего искать. Запах пищи и ее ближайшего окружения пчела уносит на спине — ее бархатистая спинка особенно долго сохраняет запахи. Но кроме того, пчела хранит его и в зобу вместе с проглоченным нектаром. Касаясь танцовщицы кончиками усиков, пчелы как бы обнюхивают ее и узнают, по какому запаху им ориентироваться во время поисков.

    А пчела-разведчица, танцуя, время от времени отрыгивает капельки нектара и тем самым выдает как бы дополнительные тесты, по которым пчелы-сборщицы могут получить представление о месте добычи нектара. Это всегда делают пчелы, вернувшиеся в улей издалека, потому что, пролетев метров восемьсот, пчела теряет запах медоносных цветов, сохранявшийся на ее теле. Остается только запах в зобике, на нектаре.

    Но мало этого: пчелы с помощью запаха намечают даже маршрутные трассы в воздухе! И вот каким образом. На конце брюшка у каждой пчелы есть небольшой «карманчик». В нем много пахучих желез. Обычно карман закрыт, и запах его желез, как злой джинн в бутылке, прочно закупорен, не распространяется наружу. Но, подлетая к богатым нектаром цветам, пчелы открывают свои карманы и за ними тянется теперь пахучая дорожка. Она как бы говорит другим пчелам из улья: «Иди сюда, тропой этого запаха!»


    Виляющий танец пчел

    Пчелам часто приходится собирать нектар далеко от улья, километра за два и больше. Чтобы быстро направить собратьев по улью по правильной дороге к найденным медоносам, мало одних лишь указаний кругового танца. Задача поисков значительно облегчилась бы, если бы разведчицы могли передать сборщицам хотя бы приблизительные сведения о расстоянии до корма и направлении к нему. И пчелы умеют это делать! Тоже с помощью танцев, но не круговых, а так называемых виляющих.

    Расшифровка этих танцев принадлежит к числу величайших открытий зоологической науки.

    В августе 1944 года Карл Фриш и его сотрудники начали первую серию опытов, которые раскрыли тайны пчелиной информации.

    На расстоянии 10 и 300 метров от улья экспериментаторы положили пропитанные лавандовым маслом куски картона и поставили на них блюдечки с сахарным сиропом. Пометили первых прилетевших пчел. Стали следить за их поведением в улье.

    Пчелы, вернувшиеся с 10 метров, исполняли обычный круговой танец. Но пчелы, прилетевшие с дальней кормушки, танцевали совсем иначе. Они пробегали немного по прямой линии, быстро виляя из стороны в сторону брюшком, потом поворачивали налево и описывали полукруг радиусом в две-три ячейки, снова бежали по той же прямой и поворачивали теперь направо, описывали полукруг в правую сторону и опять бежали по прямой, чтобы повернуть налево. Много раз повторяли они эти странные виражи, выписывая на сотах восьмерки.

    Карл Фриш говорит, что он и раньше видел такие танцы пчел, но думал, что с их помощью они оповещают друг друга о цветах с богатыми запасами пыльцы (пыльцу ведь пчелы тоже собирают). Сейчас же виляющие «па» исполняли сборщицы сиропа. Очевидно, первое предположение было неверным.

    Кормушку с 10 метров стали постепенно отодвигать от улья, и приблизительно с 50–100 метров круговые танцы пчел, собиравших на ней сироп, сменились виляющими.

    У пчел разных рас, по-видимому, свои «диалекты» языка, которые не одинаково выражают понятия «близко» и «далеко». Пчелы желтой итальянской расы уже сорокаметровое расстояние указывают виляющим танцем, а пчелы, которых разводят на юго-востоке Австрии, прилетая с кормушек, расположенных лишь дальше 80 метров, заменяют круговой танец виляющим.

    И вот что еще заметили: чем дальше нужно было лететь за взятком, тем медленнее танцевали пчелы, но быстрее виляли брюшком. Запомнив расстояния до кормушек и характер танца возвращающихся с них пчел, можно было потом уже по одному их танцу судить, как далеко они летали за пищей.

    Постепенно кормушки относили на 100, 200, 500, 1000 метров, и так до 6 километров. После 3885 наблюдений установили, что если пчела, танцуя, за 15 секунд описывает в ту и другую сторону девять-десять полных кругов, то лететь за взятком, о котором она информирует, надо около 100 метров. Если полных циклов (за то же время) семь, речь идет о расстоянии в 200 метров. Четыре с половиной круга соответствуют 1 километру, а два — 6 километрам.

    Встречный ветер замедляет темп танца, а попутный, наоборот, ускоряет его. «Очевидно, — замечает Карл Фриш, — оценка пчелой удаленности корма основана на времени или усилиях, необходимых для того, чтобы до него добраться».

    Ну, а как указывают они направление?

    Чтобы не сбиться с пути, пчела должна запомнить две вещи: положение солнца в небе и направление прямолинейной части танца. Последняя и служит как бы стрелкой пчелиного компаса: куда она направлена, туда и надо лететь. Это если пчела танцует у летка на горизонтальной поверхности. Но в улье-то ведь все соты висят сверху вниз, и танцевать там приходится в вертикальной плоскости. И поэтому прямое указание на цель здесь заменено относительным.

    В улье темно, не видно ни солнца, ни других ориентиров, по отношению к которым можно было бы условно направить указательную «стрелку» танца. Поэтому пчелы приспособились ко всюду на земле постоянному и не зависящему от освещения ориентиру: направлению силы тяжести. Оно символизирует собой в пчелином танце воображаемую прямую, соединяющую улей с солнцем.

    Если танцующая пчела, виляя брюшком, бежит вверх по соту, это означает: «Корм в том же направлении, что и солнце». Если по прямой она бежит вниз головой: «Корм в стороне, противоположной от солнца». Если прямая танца отклонена на какой-то угол влево от направления силы тяжести, лететь надо под таким же углом влево от солнца. Если отклонена вправо, ищи пищу вправо от солнца и под тем же углом, под каким прямолинейное «па» пересекает вектор силы тяжести.

    Все, казалось бы, очень просто и запомнить нетрудно. Человеку не трудно! А ведь речь-то идет о неразумном насекомом. Поэтому в пчелиной сигнализации много еще непонятного. Не ясно главным образом, как пчелы переводят в «уме» масштабы одной системы ориентиров в другую? Как запоминают сам угол?

    Немало еще, видимо, придется поработать исследователям, чтобы разгадать тайны образования этих сложнейших рефлексов в нервных узлах пчелы.

    Тем не менее ее «счетная машина» работает очень точно: 88 процентов (а в некоторых опытах и больше), получивших хореографическую информацию пчел, не отклоняются от указанного разведчицей курса больше чем на 15 градусов.

    Но самая удивительная особенность пчелиного метода ориентировки понята была совсем уже недавно.

    Я упоминал уже, что на горизонтальных поверхностях, у летка например, или на сотах, если держать их широкой плоскостью параллельно горизонту, пчелы, исполняя виляющий танец, всегда бегут по прямой, направленной в сторону источника пищи. Это на открытом месте, где видят они солнце и потому могут правильно ориентироваться по нему. А как будут вести себя пчелы в темноте улья, если заставить их и там танцевать на горизонтальной поверхности, то есть в условиях, где направление силы тяжести уже не может служить относительным ориентиром? Такой вопрос задали себе исследователи.

    Сконструировали улей, в котором все соты были расположены горизонтально, накрыли его непрозрачным колпаком (оставив в нем лишь отверстие для летка) и, сидя под колпаком, стали наблюдать за пчелами при свете красных ламп, к которому эти насекомые слепы. Пчелы танцевали и в темноте, но направление, которое они указывали, было беспорядочным. Они постоянно его меняли, и мобилизованные пчелы не могли понять, куда же лететь.

    Значит, без непосредственного созерцания солнца и без помощи его условного «заменителя», направления силы тяжести, пчелы не могут правильно ориентироваться.

    Но стоило открыть в кожухе, накрывавшем улей, небольшую щель, шириной всего в 10 сантиметров, через которую пчелы могли видеть кусочек голубого неба (нет, не солнца, а лишь кусочек неба в любой стороне от солнца!), как они опять правильно указывали направление.

    Проделав дырку в кожухе, вставили в него трубку длиной в 40 и диаметром в 15 сантиметров. Трубку направили в северную часть небосвода. Через нее пчелы никогда не видели солнца. И все-таки они правильно указывали место подкормки, которое было на западе.

    Затем у отверстия трубки приделали зеркало так, что пчелы по-прежнему видели голубое пятно, но «теперь это было отражение южной части небосвода». Сейчас же направление танцев изменилось с западного на восточное.

    «Результаты этого опыта, — пишет Карл Фриш, — ясно показали, что пчелы улавливают в небе какое-то явление, зависящее от положения солнца, даже в том случае, если они не имеют возможности видеть солнце непосредственно».

    И этим явлением оказалась поляризация солнечного света.

    Известно, что солнечный свет состоит из электромагнитных колебаний, совершающихся во всевозможных плоскостях, перпендикулярных к направлению солнечного луча. Но, рассеиваясь в атмосфере, свет частично поляризуется: составляющие его электромагнитные волны начинают колебаться лишь в одном каком-нибудь направлении (более подробные сведения о свойствах света и его поляризации читатели могут найти в каком-нибудь руководстве по оптике).

    Физики установили, что плоскость поляризации света, идущего от любой области небосвода, всегда перпендикулярна плоскости, проходящей через три точки: глаз наблюдателя, точка на небе, на которую он смотрит, и солнце. «Таким образом, теоретически возможно определить положение солнца путем осмотра любого участка синего неба, если имеется какой-нибудь анализатор для определения направления поляризации света».

    В технике такие анализаторы, называемые поляроидами, давно сконструированы. Предполагается, что очень сложные глаза пчелы, состоящие каждый из тысяч маленьких глазков — омматидиев[43], тоже способны чувствовать степень и направление поляризации света и, следовательно, без труда могут, лишь взглянув на любой кусочек неба, информировать животное о том, в какой стороне находится солнце.

    Для пчелы это очень важно: с помощью своих природных поляроидов она находит дорогу домой и к цветам, богатым нектаром, даже в облачную погоду, когда солнце закрыто тучами, если только где-нибудь в небе есть хотя бы один маленький просвет. И даже если нет просвета, говорит Карл Фриш, пчелы все равно неплохо ориентируются. «По всей вероятности, — добавляет он, — они обладают способностью непосредственно ощущать положение солнца, несмотря на пелену облаков. Однако мы еще не знаем, каким образом они это делают».

    Как видно, даже в такой хорошо исследованной области, как пчеловодство, предстоит еще сделать немало интересных открытий.


    Танцы муравьев

    Как только зоологи разгадали смысл пчелиных танцев, они решили внимательнее понаблюдать за другими общественными насекомыми — муравьями: может быть, и у них принят такой же метод передачи информации.

    И действительно, у некоторых видов муравьев заметили повадки, близкие по смыслу и форме к пчелиным танцам. Только у пчел «язык танцев» уже достаточно совершенен и точен, а у муравьев лишь зачаточен и в системе муравьиной сигнализации занимает не главное, а вспомогательное место.

    Муравьи танцуют в тех же случаях, что и пчелы: когда найдут богатую добычу, с которой одному муравью не справиться. Не может он один перетащить ее в муравейник, вот и танцует, чтобы известить об удаче своих товарищей.

    Рисунок танца у разных видов свой. У одних он круговой, но чаще волнистый или извилистый. Муравей бегает кругами, или полукругами, или «зигзагом» вокруг находки, снова и снова возвращаясь к ней, а потом спешит в муравейник за помощью. Но тоже редко идет по прямой, а обычно по ломаной линии: «танцевальный» инстинкт кидает его из стороны в сторону, словно водочные пары возвращающегося с попойки пьяницу.

    При этом муравей непрерывно, как говорят зоологи, изучающие муравьев, «метит трассу», оставляет на маршруте свой запах.

    Таким образом, муравьиные танцы выполняют два, даже три назначения. Во-первых, танцуя около добычи и обильно брызгая на тропу своим «одеколоном», муравей-первооткрыватель как бы оставляет вокруг заявку на добычу. «Столбит», так сказать, участок, чтобы муравьи других видов и других муравейников знали, что место уже занято и что сейчас за разведчиком придут отряды заготовителей, которые с расхитителями чужого добра шутить не любят. Во-вторых, он тем самым оставляет и для себя приметные ориентиры, которые помогут, когда он возвратится с товарищами, найти дорогу. В-третьих, наконец, намеченные танцором трассы к добыче и вокруг нее дают возможность его собратьям получить радостное известие о находке не только непосредственно, так сказать, из «уст» разведчика, то есть от его антенн, лапок и других сигнальных прикосновений, с помощью которых он оповещает каждого встреченного им земляка. У всех обитателей одного муравейника свой специфический запах. Муравьи, рыщущие в травяных дебрях, почуяв его на сигнальной тропе, уже по характеру танца «понимают», в чем дело, и реагируют соответствующим образом: идут по меченой трассе и без всякого приглашения начинают таскать в гнездо найденную их расторопным земляком добычу.

    В сигнализации многих других животных танцы выполняют не только информационную службу.

    Есть у них и другое назначение, и оно даже больше, так сказать, общепринято в животном мире. Очень часто танцы животных несут то же, по существу, содержание, ради которого многие представители гордого рода гомо сапиенс посещают дансинги и балы. Танцы здесь — один из способов ухаживания за особами прекрасного пола.

    Так же у животных: танцы — своеобразное объяснение в любви сжигаемых страстью самцов, весьма выразительный способ привлечения самки своей, если разрешается так выразиться, удалью и красотой. А также и предупреждение сопернику, впечатляющий ультиматум, который должен предостеречь его и заставить удалиться (если он не хочет быть побитым).


    Танцы скорпионов и пауков

    Даже скорпион, когда домогается любви, весьма галантен со своей дамой. Он нежно ухаживает за ней, танцуя в паре под аккомпанемент своей страсти.

    Сначала скорпион и скорпиониха, встав в позицию тет-а-тет, скрещивают клешни. Вытягивают их навстречу друг другу, цепляясь клешней за клешню, подобно мужчине и женщине, которые взялись за руки, чтобы сплясать польку.

    И вот начинается скорпионий танец, такой же нелепый и несуразный, как и фантастическая внешность странных танцоров. Два шага вперед, два назад. Рывок влево, рывок вправо. Топтание на месте и неуклюжие повороты, которые даже танк исполнил бы с бóльшим изяществом.

    Этот гротескный балет длится несколько минут, а то и дольше.

    Весной, как только пригреет солнышко, из щелей вылетают мухи, а за ними выползают пауки. И те и другие, возможно, и зимовали-то в одной дыре. Окоченев от холода, пауки об еде не думали. Но вот отогрелись и посматривают на мух алчными глазами.

    Каждую весну, в конце апреля и в мае, проходя мимо какого-нибудь забора, я останавливаюсь и ищу скакунчика. Он маленький паучок, но большой артист. И даже ученые — люди, по мнению многих, довольно сухие и к пустым шуткам не склонные, — дали ему название весьма соответствующее, Сальтикус сценикус, то есть «прыгун-актер».

    Если место солнечное и мухи любят здесь погреться, то и скакунчик где-нибудь поблизости. Притаился. Но вот короткими перебежками, замирая, когда муха настораживается, подбирается к ней. Он бурый, с белыми полосками на брюшке, и его называют иногда пауком-зеброй.

    Муха бегает по теплым доскам, перепархивает с места на место, а паук крадется за ней неотступно, с завидной выдержкой преследует намеченную цель. А когда беззаботная муха зазевается и подпустит его слишком близко, он вдруг великолепным прыжком вскакивает к ней на спину и вонзает в мушиный затылок свои массивные боевые крючки (пауковеды называют их хелицерами).

    Когда на одной доске встретятся два охотника за мухами, они разыгрывают небольшой спектакль. Вздымают в ярости кверху «руки» — передние свои ножки, разевают пошире челюсти, то есть хелицеры, и, грозя друг другу страшной расправой, переходят в наступление. Шаг за шагом сближаются — голова к голове. Гневно блестят шестнадцать выпученных глаз (восемь у одного и столько же у другого). Все ближе и ближе их «лбы». Вот уперлись ими, словно бараны. Все плотней и плотней прижимаются раскрытыми до предела ядовитыми крючками. Потом… мирно расходятся.

    Драки и не ждите, ее никогда не бывает. Эта пантомима — бескровная «битва» самцов. Она символизирует схватку, которая не может состояться, потому что иначе все самцы-пауки в первые же весенние дни быстро истребили бы друг друга, и их род прекратился бы.

    Мы увидим дальше, что не только у пауков, у многих других животных (особенно у ядовитых) настоящая драка между соперниками часто подменяется каким-нибудь символическим танцем, угрожающей позой или другим условным ритуалом, возбуждающим страсти борцов, но совершенно безвредным.

    Раньше, вспоминая о скакунчиках, я иногда думал, почему их назвали артистами? За эти ли только великолепные прыжки на мух и инсценировки устрашения?

    Но однажды, проходя мимо старого сарая, я увидел на его воротах сцену, которая разрешила все мои сомнения.

    Я увидел, как скакунчик танцевал перед самкой. Это было действительно артистическое исполнение, впечатляющий номер.

    С поднятыми вверх передними лапками, с раскрытыми жвалами паук вертелся перед довольно безучастной партнершей в зигзагообразных «па», раскачивая в такт вправо-влево вздернутыми к небу «руками». Он танцевал что-то похожее на самбу, и я смотрел на него, раскрыв рот.

    Почти все пауки скакунчики, или салтициды, отличные и хорошо «тренированные» танцоры. Весной танцуют они иногда по полчаса без перерыва. У этих пауков очень длинные и толстые передние ноги, и они этими ногами, вздымая их вверх (обе сразу или по одной), растопыривая в стороны, вытягивая вперед, хлопая на манер крыльев, покачивая или размахивая в такт плясу, выкидывают перед партнершей самые невероятные гимнастические трюки. На первый взгляд кажется, будто паук решил заняться зарядкой, вот и семафорит «руками».

    Но приглядитесь внимательнее, и у вас не останется никакого сомнения в том, что это самый настоящий пляс.

    У многих танец очень ритмичен, все его повороты, скачки направо, скачки налево согласованы с движениями поднятых ног и виляющего брюшка, которое у некоторых видов тоже принимает активное участие в танце.

    Самка не всегда безучастна и иногда, повторяя замысловатые движения самца, то приближается к нему, то удаляется. Бывает, что вдруг прыгает на него, а он так ловко отскакивает, что она, падая на то место, где он только что был, застает его далеко в стороне, но по-прежнему танцующим.

    Танец маленького паучка аттулуса (длина его всего 3,5 миллиметра) напоминает фигуры классического балета. Опираясь на три пары ног (ногами бог пауков не обидел!), он две передние лапки вытягивает к небу и, грациозно покачивая ими из стороны в сторону, скачет боком вправо. Затем замирает на мгновение, склонив одну ногу на сторону, и скачет влево, не забывая все время кокетливо помахивать перед собой «руками».

    Однажды как-то я нарвал травы для своей морской свинки. Уложил ее зеленым стожком в углу вычищенной клетки и хотел уже пустить свинку, но вдруг заметил среди изумрудных травинок маленьких кремовых паучков. Они, похоже, не очень были напуганы моим вторжением в их микромир и быстро освоились с новой ситуацией.

    Вышли на разведку окрестностей: с травинок на лист бумаги, постеленный мной на дно клетки. И тут причина более сильная, чем любопытство, остановила их. Была весна, и самец, волею случая оказавшийся в компании двух самок, забыв обо всем, начал свои ухаживания за одной из них (вторая паучиха куда-то убежала).

    Он вытянулся перед ней, выпрямив максимально все свои восемь лапок, и стал высоким, внушительным.

    Вот две передние его ножки нервными рывками отделились от земли. Дрыг-дрыг, поднялись выше. Он протянул их к ней, словно в немой мольбе. Дергаясь, будто поднимал большую тяжесть, паук воздел теперь ноги над головой. Медленно опустил затем вниз, к земле. Шагнул вперед и опять рывками поднял «руки» к небу. Опустил их долу и еще раз шагнул. Опять поднял, опустил, шагнул…

    С этими ритмичными пассами, как опытный гипнотизер, он медленно приближался к самке. А она, зачарованная, застыла перед ним, изредка дергаясь на его манер и, казалось, машинально поднимая в такт с ним свои передние лапки.

    Что это были за паучки, я так и не узнал (возможно, что Эвофрис фронталис). Мне не хотелось их убивать, чтобы удовлетворить потом свое любопытство, установив по определительным таблицам научное имя танцоров.

    Я осторожно смахнул паучков на бумажку, завернул в кулек и отнес под тот же куст, где случайно их поймал.


    Танцы бабочек

    В июне у нас начинают летать бабочки семелы, бурые и с двумя глазками на каждом переднем крыле. Они порхают вокруг цветов и сосут нектар.

    Но вот самец, насытившись, решает, как видно, развлечься. Он садится на землю, на какой-нибудь бугорок, и терпеливо ждет. Ждет самку, чтобы поухаживать за ней. Ждет долго. Его терпение иссякает, и тогда он в слепом азарте бросается в погоню за пролетающими мимо жуками, бабочками другого вида, мухами, маленькими птичками и даже падающими листьями. Гоняется иногда и за собственной тенью!

    Но вот, наконец, удача: летит семела женского пола. Самец преследует ее. Она обычно тут же садится на землю. Это своего рода сигнал, которого он давно ждет. Если преследуемый им по ошибке живой или неживой «летающий объект» не садится на землю, самец-семела не гонится за ним: самки его вида ведь так не поступают, сразу приземляются.

    Самец опускается рядом с ней. Сложив крылья, подходит поближе. Если самка еще не созрела, чтобы стать матерью, она дает ему знать об этом хлопаньем крыльев, и он — о горемыка! — пускается на новые поиски. Если же она сидит без движения, он начинает свои элегантные ухаживания.

    Сначала, встав перед ней, подрагивает крыльями. Потом слегка приподнимает их и показывает красивые белые отороченные черным пятна на крыльях. Он ритмично складывает и расправляет крылья и подрагивает усиками. Это продолжается несколько секунд, иногда минуту.

    Затем — самая галантная поза! — он поднимает и широко раскидывает в стороны два передних крыла, сам склоняется перед самкой как бы в низком поклоне. Дальше, все еще в поклоне, складывает крылья вместе, нежно зажимая между ними усики самки. Поцелуй бабочек! Это не пустая поза: на крыльях самца, как раз там, где зажимает он усики самки, расположены пахучие железки — удостоверение его мужской зрелости.

    Отдергивает свои крылья, поворачивается и начинает быстрый танец — ходит вокруг самки с видом ухажера, весьма преуспевшего.

    Танцуют семелы обычно в конце июля.


    Танцы комаров

    Весной и в начале лета тихими, безветренными вечерами над лесными полянами, в саду и у реки вьются стайки комаров. Старики говорят: «Комары танцуют — быть хорошей погоде». Движения насекомых и в самом деле похожи на танец. Комары летают вверх-вниз, иные — вправо-влево, без конца кружатся на месте в ритмических взлетах и падениях.

    Комары «токуют». Зоологи, у которых хватило терпения переловить всех танцующих комаров, к удивлению своему, обнаружили, что стайки состоят почти из одних только самцов.

    Запах, который в полете испускают особые железы каждого комара, усиливается в тысячи раз, когда в одном месте их собирается много тысяч. Танцуя, комары рассеивают его по всем направлениям, и со всех сторон спешат на танцы привлеченные этим запахом самки.

    Танцевальные вечера комары устраивают всегда вблизи водоемов, в которые откладывают яйца, и обычно перед устойчивой, хорошей погодой, чтобы отложенные в воду яички успели развиться. В сильные дожди и ветер много яиц погибает.

    Иногда комары (особенно хирономиды, личинок которых называют мотылем) вьются такими большими стаями, что издали их можно принять за клубы дыма. Случалось, что сторожа, увидев с пожарной каланчи такое облако, поднимали ложную тревогу.


    Танцы гремучих змей

    Давно уже замечено: чем опаснее оружие у дуэлянтов, тем условнее сама дуэль, тем более безобидным церемониалом, хотя и весьма воинственным на вид, она подменена. Если всякая, даже маленькая драка у ядовитых, например, видов, смертельно опасна для обеих сражающихся сторон, она может быть заменена своеобразным символическим танцем с силовой борьбой в финале.

    Пример — поединки техасских гремучих змей в споре из-за охотничьих угодий[44].

    Когда два самца претендуют на одну и ту же территорию, то свой спор они решают не дракой, а военизированным танцем. Иначе, хотя змеи и не очень восприимчивы к собственному яду, они бы в горячке так искусали друг друга, что оба наверняка погибли бы.

    Противники сближаются с высоко поднятыми головами, раскачивают ими перед носом друг у друга, расходятся, делают вольт направо, вольт налево. Снова сближаются и ползут вместе, согласованно повторяя одни и те же движения, словно каждая змея представляет зеркальное отображение другой.

    Первый акт танца длится минут пять. Во время него ни один из танцоров не делает попытки броситься на противника. Настоящая борьба еще впереди.

    После перерыва соперники опять приближаются друг к другу с поднятыми почти на полметра головами. Они переплетают и расплетают гибкие шеи, ползут рядом, плавно раскачиваясь, расходятся и снова настороженно сближаются. В их танце есть какой-то своеобразный ритм. Утомившись, змеи отдыхают, лежа друг на друге.

    Говорят, это очень красивое зрелище: змеи исполняют, ну, прямо настоящий балет на песке!

    Мексиканцы очень любят смотреть на боевые танцы змей. Часами просиживают у небольших вольер, в которых содержат наиболее проявивших себя танцоров, подсаживая к ним все новых и новых соперников.

    Некоторые натуралисты привезли из Мексики много хороших снимков разнообразных «па» гремучих змей.

    Финал танцев всегда одинаков: они заканчиваются борьбой. Змеи внезапно сплетают «шеи». Миг силового напряжения — и одна из них летит на песок, сверкнув белым брюхом. Сильнейший из борцов некоторое время прижимает к земле брошенного на лопатки противника, потом с гордо поднятой головой удаляется. Ползет вдоль дощатой стены вольеры, словно совершая круг почета. А проигравший схватку борец смиренно удаляется в угол. (На свободе он уползает подальше, уступая владения победителю.)


    «Гуманные» дуэли

    Факты, собранные зоологами уже в десятилетия нашего века, говорят о том, что многие животные, не только гремучие змеи, борьбу за самок и территорию ведут с соблюдением определенных «правил», ограничивающих увечья и смертельные ранения. Это неожиданное открытие заставило естествоиспытателей взглянуть на борьбу зверей иными глазами.

    В «рыцарственное» средневековье в Европе, говорят, был обычай: на поединке победитель имел по закону тех времен право сорвать с поверженного на землю противника шлем и, приставив к незащищенному горлу меч, заколоть его. Не всегда, но довольно часто рыцари-победители пользовались этим правом.

    Животные так не поступают. Если в драке обнаруживается, что один из противников слабее, он спешит обратиться в бегство (победитель его преследует лишь для проформы) или просит пощады, упав на землю и задрав, что называется, кверху лапки. Победитель всегда дарует ему жизнь.

    Драки вообще может не быть, если слабейший, например, молодой волк с самого начала попросит у сильного пощады, смиренно поджав хвост.

    Почти у каждого вида высших животных есть в «языке» особые знаки, с помощью которых слабый просит о пощаде. Обычно «белый флаг» в мире зверей символизирует какая-нибудь униженная поза («униженная» буквально: зверь, который сдается, прижимается теснее к земле у ног гордо возвышающегося над ним победителя) или какой-нибудь особый крик: например визг у скунса.

    У каждого вида свой «фасон» белого флага. Поэтому обычно даже животные, близкие по крови и происхождению, не всегда понимают друг друга.

    Я вспоминаю трагикомический эпизод, который описал известный швейцарский биолог Адольф Портманн. Он видел, как подрались из-за лидерства на птичьем дворе индюк с павлином. Индюк оказался слабее и решил остановить бой, бросив на ринг вместо полотенца свое грузное тело: распростерся на земле, прося пощады. Но павлин не понял: в его племени сдаются по-другому.

    Покорная поза индюка была удобна для нападения, и павлин с еще большим остервенением ринулся на противника, подмял его и стал долбить по голове клювом. Индюк не сопротивлялся, хотя, наверное, и был здорово возмущен несоблюдением правил поединка. Он лишь все ниже и ниже прижимался к земле и, может быть, стоически испустил бы дух, если бы люди не пришли ему на помощь.

    Самцы некоторых животных вообще не дерутся и никогда не ранят друг друга. Дуэль, которая должна решить спор из-за территории или самки, заменена у них своеобразными «ритуальными» движениями, которые напоминают порой фигуры какого-то замысловатого танца. Некоторые английские биологи называют такого рода борьбу соперников блефом (bluff). Блефующие самцы не дерутся, а лишь, так сказать, куражатся, выхваляются друг перед другом.

    Большие синицы, например, прыгают одна перед другой, вытянув вверх шеи и слегка покачиваясь из стороны в сторону: выставляют напоказ красивые черно-белые пятна на щеках.

    Зорянки, или лесные малиновки, похваляются красными грудками. Выпячивают их, задрав кверху головы и тоже покачиваясь.

    Бой пуночек — очень забавное зрелище: чередующиеся наскоки и побеги. Подобно качающемуся маятнику, дерущиеся самцы бегут то в одну сторону, то в другую, то один преследует соперника, то другой. Пробежав немного, беглец вдруг оборачивается к преследователю и гонит его почти на такое же расстояние в обратную сторону. А потом опять показывает спину и удирает.

    «Я никогда не видел у них драки, — говорит один исследователь о маньчжурских журавлях. — Всегда угрожающей позы достаточно, чтобы соперник удалился».

    Поза эта довольно выразительная: голова с клювом вытянута вперед, шея выгнута аркой вверх или вниз. Шипенье извергается из горла, и больщая голенастая птица с вытянутой вперед рапирой бежит на врага, смешно подкидывая вверх длинные ноги. Нервы возмутителя ее покоя не выдерживают, и он удирает.

    Хаплохромис и некоторые его родичи, например цихлазома Мика, угрожают соперникам, «страшно» растопыривая свои жаберные крышки. Рыбки почти упираются носами и пыжатся, стараясь казаться страшнее и больше, как чванливая лягушка в известной басне. При этом обведенные золотыми ободками большие черные пятна на их жаберных крышках сверкают и переливаются. Дуэли этих рыбок очень красивое зрелище.

    А самцы горчаков «бодаются». К весне на головах у них вырастают роговые бородавки, и каждый толкает ими соперника, стараясь отогнать подальше от облюбованной ракушки.

    Многие рыбы на поединках ведут борьбу «тупым» оружием: «бьют» друг друга струями воды. Два самца кружатся один за другим и, сильно ударяя по воде хвостами, стараются обдать противника более сильной волной.

    «Гуманные» дуэли — один из случаев внутривидовой взаимопомощи. Они преследуют сразу две цели: выявить в драке сильнейшего, более полноценного, следовательно, самца и вместе с тем уберечь от гибели слабого и молодого конкурента, который со временем, набравшись сил, возможно, станет не менее достойным продолжателем своего рода.


    Танцы рыб

    «Мое внимание привлекли две маленькие рыбки около глыбы коралла», — пишет Джильберт Клинджел в чудесной книге «Остров в океане». У берегов острова Инагуа (в Карибском море) он спустился под воду в водолазном шлеме собственной конструкции и увидел там много замечательных вещей.

    Рыбки были бленни, или морские собачки. «До чего они не походили на рыб! Поднимая и опуская головы, наклоняя их то в одну, то в другую сторону, они шныряли между водорослями, как беспокойные насекомые. И тут в одну секунду разыгрался презабавный спектакль. Обе рыбки спустились на песчаное дно у подножья валуна. Здесь они уставились друг на друга — между мордами оставался промежуток с дюйм. С секунду они стояли неподвижно, а затем пустились в пляс. То был нелепейший танец вприпрыжку на ходулях, за неимением которых они использовали грудные плавники. Они вычерчивали круг за кругом, центры которых находились между их мордами. Вдруг они остановились и поглядели друг на друга.

    До сих пор они держали рты закрытыми, а теперь начали неудержимо болтать… Действительно, казалось, что они разговаривают. Затем снова пошли плясать и прыгать. Когда они в последний раз остановились, то вместо болтовни потянулись друг к другу ртами. Рты соприкоснулись! Да ведь это поцелуй! Но оказалось, что замышляются вовсе не любовные ласки, а нечто прямо противоположное. Еще один „поцелуй“ — и началась потасовка. Это были не нежности, а предварительное испытание силы противника. Вероятно, таков у них способ устанавливать права на охотничий участок: после ряда толчков и ударов одна из морских собачек повернулась и удрала. Победитель торжественно вошел во владение отвоеванной территорией в один квадратный ярд песчаного дна и горным участком такого же размера. По-моему, это очень разумный способ решать территориальные споры без кровопролитий».

    Я уже рассказал о боевом танце трехиглых колюшек. Часто, если соперник не отступает после исполнения первых «па», самец — хозяин территории принимает более энергичные меры: танцуя вниз головой, он начинает бешено кусать ртом песок, словно желая показать: «Если не уйдешь, я и тебя могу так разделать!»

    А если и это не устрашило агрессора, тогда танцор поворачивается к нему широкой стороной тела и оттопыривает две большие брюшные иглы. Это угроза высшей степени, и она граничит с отчаянием. К ней прибегает колюшка и в тех критических случаях жизни, когда щука или окунь загонят ее в угол.

    У колюшек вообще довольно богатый «хореографический» лексикон.

    Описанный танец не единственный способ, которым эти рыбки выражают свои эмоции.

    Самку к гнезду самец приглашает тоже танцем, но это совсем другой танец. Его называют зигзагообразным. Самец «зигзагом», резко виляя из стороны в сторону, плавает перед самкой. Обычно она отвечает на ухаживания, склоняя тело вниз, в его сторону — он танцует несколько ниже ее головы. Тогда самец спешит к гнезду (она плывет за ним) и показывает в него вход тоже особым движением: ложится плашмя набок головой ко входу.

    Самец пляшет даже перед некоторыми рыбками другого вида, например перед молодыми линями, которых сгоряча принимает за самок. Если линь почему-либо последует за ним, то это автоматически вызывает у обманувшейся колюшки «цепную реакцию» дальнейших, но в данном случае уже бессмысленных рефлексов. Самец подплывает к гнезду и, распростершись перед ним, приглашает случайного прохожего войти в дом и отложить икру. (Инстинкт слеп!)

    Он исполнял зигзагообразный танец и перед грубой моделью самки, которую экспериментаторы опускали на тонкой проволоке в аквариум (лишь бы брюшко у модели было припухлое).

    Живая обремененная икрой самка тоже реагирует на грубую модель самца (лишь бы брюшко у модели было красное) и следует за ней, если модель повертеть перед самкой, имитируя движения зигзагообразного танца. А если подвести модель (а за ней и самку, которая не отстает от подделки) ко дну аквариума, а затем, подражая самцу, положить раскрашенную фанерку плашмя, самка будет тыкаясь носом в песок, искать тут же вход в гнездо, даже если и гнезда-то нет. Она больше верит сигналу мнимого самца, чем своим глазам. Конечно, слово «верит» употреблено условно, самка не размышляет над тем, чему больше доверять. Она просто бездумно, подчиняясь врожденным чувствам, реагирует на сигналы, которые в течение многих миллионов лет отбора выработались в их племени в виде определенной формы поведения партнера, с которым судьба обязала ее нести заботы о продолжении рода (впрочем, у самок колюшек эти заботы не очень обременительны). Ну и, конечно, иногда путает возлюбленного с пешкой. Ведь и людям свойственно ошибаться.

    Есть у колюшки еще один своеобразный танец-приказ. Исполняется он на месте, как модный сейчас на Западе твист, на который он и в самом деле несколько похож. Называют его дрожащим танцем.

    Когда самка с помощью самца (он ее подталкивает) протиснется в гнездо, самец немедленно исполняет свой «твист». Тычась головой в ее хвост, он начинает дрожать мелкой дрожью и толкает ее. Дрожит долго, пока она откладывает икру.

    «Твист» колюшки — приказ нереститься. Он как бы передает самке следующее извещение: «Я и гнездо готовы принять икринки!»

    В том, что это так, легко убедиться на простом опыте: удалите самца, как только самка заберется в гнездо. Она долго будет ждать сигнала, что можно начинать нерест, и не отложит ни одной икринки, пока не получит его.

    Устройте ей «твист» прозрачной стеклянной палочкой, подражая дрожащему танцу самца, и самка сейчас же начнет нерест. (Так же ведут себя и самки американского лосося. Индейцы уверяют, что холостую лососиху можно заставить нереститься, если опустить в реку весло и быстро-быстро потрясти его.)

    Итак, мы установили, что в «хореографическом» лексиконе колюшки есть по крайней мере пять сигнальных танцев и движений:

    1. Боевой танец вниз головой, который означает: «Уйди, это мой участок!»

    2. Зигзагообразный танец — «Приди и будь матерью моих детей!»

    3. Наклон туловища вниз: «Я согласна».

    4. Распростертая поза у входа в гнездо: «Вот дверь моего дома».

    5. Твист — «Отложи скорее икру, я о ней позабочусь».

    Конечно, колюшки не вкладывают в свои танцы никакого смыслового значения. Танцы служат для них лишь специфическими раздражителями в цепи безусловных рефлексов, побуждающих рыбок вести себя тем или иным образом.

    Возможно, дальнейшие наблюдения за колюшками покажут, что в сигнализации, которой обмениваются самцы и самки этих рыбок, есть и другие знаки.


    Танцы птиц

    Своеобразные выразительные средства — особые движения и позы животных, угрожающие, боевые, привлекающие или передающие определенного сорта информацию, которые называют обычно танцами, по-видимому, довольно часто используются в природе, но не у всех еще изучены. Народные легенды и охотники рассказывают, например, о каких-то таинственных танцах диких слонов, на которые толстокожие собираются в глубине джунглей и о которых зоологи, по сути дела, ничего не знают.

    Наблюдали иногда и танцы крыс. Но наиболее популярны «танцевальные зори» в пернатом царстве. Танцы, или токовые, любовные игрища, птиц всем хорошо известны. Обычно танцуют самцы. Токуют они в одиночестве или собираясь ежегодно в пору размножения в определенных местах: на лесных прогалинах и полянах, на болотах и в степях у избранных кустов, на деревьях. Токуют и в воздухе, например бекасы, вальдшнепы, лесные коньки и белые куропатки.

    Вспомните о тетеревах, турухтанах, стрепетах, о голубях наконец.

    Токующие птицы своеобразными, часто весьма необычными движениями стараются показать наиболее яркие части своего оперения и обычно сопровождают пляску особыми криками, бормотаньем или щелканьем. Иногда самцы дерутся и гоняются друг за другом, но это скорее ритуальные дуэли, чем серьезная борьба. Самки, для привлечения которых эти игрища предназначены, присутствуют обычно в виде незаметных, часто безучастных, но весьма желанных здесь зрителей. Иногда они выражают свое отношение к ухажерам особыми, внешне незначительными движениями, например склевыванием с земли действительных или воображаемых зерен и ягод. И эти поощрительные поклевывания, словно овации публики, подогревают азарт танцоров.

    Иногда самки принимают более активное участие в токовании. Подруга североамериканского красноплечего трупиала, сидя, например, на ветке рядом с ним, повторяет все движения токующего самца.

    А некоторые супруги танцуют в парах.

    Весной, перед тем как отложить яйца, наши чомги целые дни проводят в брачных играх. Плывут навстречу друг другу, распушив воротники, длинные перья на щеках. Останавливаются нос к носу и замирают, резко поводя лишь головами. Иногда вытягиваются друг перед другом, держа в клювах пучки болотных трав.

    Родичи чомг — гагары тоже играют весной. Выпрыгивают из воды, что называется, «солдатиком», прижав клюв к груди. Плавают на спинах: брюхо на воздухе, голова под водой.

    Танцы альбатросов венчают целую серию предварительных церемоний: птицы с криками носят к гнезду разный строительный материал. Это игра, не настоящее строительство. «Аплодируют» сами себе, постукивая клювами, а потом вытягиваются на лапах и, расправив гигантские крылья, задрав в небо головы, переминаются с ноги на ногу в медленном плясе около гнезда.

    Воробьи тоже пляшут вокруг самок, распустив веерами хвосты и крылья. И трясогузки, и синицы, и пуночки. Эти гостящие у нас поздней осенью жители тундры токуют уж очень странно: спиной к даме! На спине у пуночек самое красивое оперение. Вот самцы и норовят выставить его напоказ, поворачиваясь к самке тылом. При этом распускают крылья и тянутся кверху.

    Самка идет на сближение, так сказать, с кавалером, а он скачет от нее и вокруг нее, но спиной к ней. Экая нелюбезность!

    Танцуют даже филины! Весной в сумерках и всю ночь до рассвета самец-филин ходит мелкими шажками вокруг самки. Все птицы, токуя, взъерошивают обычно перья, а филин, наоборот: прижимает их плотно к телу. Оттого фигура его выглядит необычно тонкой и высоконогой. Прохаживаясь, он кричит, раздувая горло, ухает страхолюдно на манер лешего.

    Токующий золотой фазан, тоже важно вышагивая вокруг самки, посматривает на нее поверх пышного воротника, словно кокетка из-за веера, да еще подмигивает для большего эффекта своим янтарным глазом.

    Гималайский монал токует сначала боком к самке, потом — к ней передом, вдруг быстро вертится на месте, рассыпая вокруг многокрасочные вспышки своего «металлического» оперения.

    Фазан аргус ухаживает за подругой очень живописно: сначала церемониальным маршем приближается к ней по спирали. Затем вдруг внезапно раскидывает, словно расписной зонт, огромные крылья, на которых блестят, переливаются, как звезды на небе, яркие глазчатые пятна. За них птицу и прозвали аргусом в честь стоокого героя древнегреческих мифов.

    Эти красочные сцены соблазнения разыгрываются по утрам в девственных лесах Суматры и Индокитая, на заросших папоротниками прогалинах, которые, когда старый аргус умрет, переходят в единоличное владение к какому-нибудь из его сыновей.

    Самые необычные, пожалуй, токовые позы и движения у великолепных родичей наших ворон — райских птиц, которые живут в лесах Новой Гвинеи и близлежащих островов.

    Большая райская птица, усевшись на ветке высокого дерева, открывает представление громким и хриплым криком. Потом, опустив голову, приседает все ниже и ниже, раскачивается вправо-влево. Трясется все энергичнее, распускает крылья, мелко дрожит. Переливаясь, струятся вниз огненные каскады тонких волосовидных перьев, украшающих ее бока. Вдруг изгибается она вниз, совсем опускает крылья и вздымает на боках, словно знамя, свои оранжевые перья-волосы. Замирает в этой позе на одну-две минуты, потом не спеша складывает взъерошенное «знамя».

    Другие райские птицы объясняются в любви еще более экстравагантно: после тряски на суку вдруг повисают вниз головой, рассыпав над собой переливчатые волны сказочно красивого оперения, и стоически висят в сей противоестественной позе, заставляя возлюбленную млеть от восторга.

    Ее чувства легко понять, потому что токование райских птиц, особенно когда в одном месте собирается около десятка этих эквилибристов, действительно очень красивое зрелище.


    Танцуют танчо

    Из всех птичьих танцев, которые разыгрываются в наших лесах по весне (а иногда и осенью), наиболее сценичная программа у журавлей. Танцуют, по-видимому, все журавли, но лучшие из них плясуны — красавки. Обитают они на Украине, в прикаспийских степях и в южной Сибири.

    Сразу, как только прилетят в наши края, журавли выбирают ровное и сухое место. На утренних зорях и по вечерам собираются на нем все гнездящиеся в округе журавли: и самцы и самки. Встают в круг, иногда в два, иногда в три ряда. В центре круга — свободная площадка для танцев. На нее выбегают то одни, то другие птицы и пляшут, уморительно приседая и подпрыгивая. Кланяются, распускают и складывают крылья, вытягивают длинные шеи, надувают зобы и сами себе аккомпанируют трубными криками.

    Вдоволь наплясавшись, возвращаются в круг, и новые танцоры выбегают на арену.

    Неизвестно, однако, замечает советский зоолог Александра Михайловна Судиловская, танцуют ли у журавлей самки? Или это привилегия самцов, а самки лишь стоят в кругу, в толпе зрителей?

    Танцы маньчжурского журавля изучены лучше.

    Журавль этот — белоснежно-белый с черной шеей, черными концами крыльев и красной шапочкой — сам по себе очень красив, а когда танцует, то у зрителей, говорят, просто дух захватывает. Недавно его танцы подробно описал, снабдив описание прекрасными фотографиями, американский натуралист Стюарт Кейт.

    Маньчжурский журавль гнездится на болотистых равнинах Маньчжурии и Хоккайдо, а у нас в Уссурийском крае и, возможно, местами по Амуру. Он всюду редок (в Японии, например, сохранилось сейчас лишь около двухсот танчо — так японцы называют этих птиц).

    Как и другие журавли, танчо всегда готов сплясать, но в январе, феврале и марте он танцует особенно много и хорошо.

    Танцуют журавли и парами и всей стаей.

    Парный танец — такой. Обе птицы (у танчо самца и самку по внешности невозможно различить) вдруг прерывают на время охоту за лягушками и поворачиваются друг к другу. Одна из них начинает кланяться: вытягивает шею к партнеру, слегка выгнув ее дугой вниз. В этой чувственной позе голова и шея журавля легонько покачиваются вверх-вниз, вверх-вниз. Затем птица хлопает крыльями и танцующим шагом прохаживается вокруг. С каждым новым поворотом темп нарастает. Вот обе птицы, встав тет-а-тет, прыгают вверх, хлопая крыльями. В прыжке левая нога — она держится слегка выше, чем правая, — энергично лягает воздух. В апогее прыжка — высотой он бывает метра два — птицы разбрасывают крылья, и кажется, что они какое-то мгновение плывут в воздухе. Иногда, подскочив особенно высоко, журавли совершают «танцевальный полет»: бок о бок медленно и изящно планируют вниз и приземляются метрах в сорока от того места, где поднялись в воздух. Обычно после этого кончают танцевать, отряхиваются и снова деловито ищут лягушек.

    В танцах маньчжурских журавлей есть еще три интересных «па». Танцуя, они часто хватают клювами с земли разные мелкие предметы — прутики, сухие былинки, зерна или даже обрывки бумаги и подкидывают их в воздух. Второе «па»: танцор прыгает спиной к партнеру, раскинув как можно шире крылья. Тогда хорошо видна их черная оторочка — отличный контраст к белому оперению журавля.

    Иногда птицы замирают, одна перед другой, вытянув вверх шеи и прижав клювы к груди, словно лошади в тугом сборе. Так показывают они красные шапочки на темени. Крылья у них слегка приподняты. Затем поднимают и головы, так что клювы смотрят теперь в небо, и пронзительно кричат.

    Обычно же хореографические дуэты совершаются в полной тишине. Но когда танцует вся стая, журавли подбадривают себя криками.

    Если какая-нибудь птица кивками приглашает партнера на бал, другие танчо, мирно пасущиеся на болоте, часто окружают их и тоже начинают прыгать. Иногда танцует сразу целая дюжина журавлей. Одни исполняют весь танец, другие разрешают себе лишь несколько ленивых прыжков, третьи стоят и смотрят, четвертые, наконец, собирают в поле зерна или чистятся без всякого внимания к танцорам — эти обычно разгуливают по луговине далеко от танцоров. Те, что поближе, не могут удержаться, чтобы не сплясать. «По-видимому, — пишет один зоолог, — на журавлей танец действует так же заразительно, как на нас смех».

    Танцевальному искусству молодым журавлям не приходится учиться у стариков, они рождаются «обученные», с полным знанием всех фигур и пируэтов. Живший в неволе крошка журавленок, пишет Кейт, пяти дней от роду умел уже выделывать журавлиные батманы — прыгал вверх, лягая ногой. А также кланялся и подбрасывал к небу разные предметы. Он никогда не видел, как танцуют другие журавли.


    Язык позы

    Токующие птицы в своих странных телодвижениях и в паузах между прыжками, замирая на миг, принимают разные позы, часто уморительные, но всегда необычные и хорошо заметные.

    Эту цель они и преследуют — обратить внимание самки. У многих животных позы ухаживания не сопровождаются танцами, а сами по себе, своими собственными выразительными средствами сигнализируют о чувствах самца. Это так называемые привлекающие позы.

    Иногда самка тоже особым движением (как колюшка поклоном) показывает, что предложение самца принято, и он может рассчитывать на взаимность.

    Самка кулика шилоклювки скрепляет «брачный договор» с самцом особым символическим жестом: нервно чистит клювом свое отлично уже вычищенное оперение. Это ее своего рода «подпись» под брачным предложением, которое самец преподносит ей в виде токового ухаживания.

    Другая, гораздо более обширная группа сигнальных поз преследует цель совсем иную — предупреждение нападения. Угрожающие позы животных нам хорошо знакомы. Это вытянутые шеи гусей (они еще и шипят притом, раскрыв клювы), прижатые уши лошадей и кошек, оскал собачьей морды, косящий глаз и устрашающе опущенные вниз рога быка. Почти у каждого зверя и птицы есть своя угрожающая поза. Есть они и у некоторых рыб, у многих ящериц и змей.

    Кобра раздувает тарелкой шею. А гремучая змея «гремит» погремушкой. Природа приделала ее на конце хвоста змеи, похоже, с единственной целью: по старому доброму обычаю («Иду на вы!») предупреждать всех вокруг о злых намерениях ядовитой гадины.

    Индейцы, впрочем, уверяют, что, если гремучая змея замышляет недоброе, она не трещит, а нападает без предупреждения.

    А одна американская неядовитая змея, когда ее хотят схватить, скручивает заднюю половину тела штопором, а переднюю поворачивает красным брюхом вверх.

    Поза у нее получается столь нелепая, что пропадает всякая охота приближаться к эксцентричной рептилии на расстояние, которое не может гарантировать надежной безопасности.

    Жабы жерлянки тоже, когда их беспокоят, изгибаясь дугой, показывают красное брюхо.

    Наш знакомый — скорпион угрожает, раскачивая над собой хвостом с ядовитым «наконечником», а пауки вздымают вверх одну или две пары передних лап и разевают пошире крючья — хелицеры, на которых внушительно дрожат капли яда. Иногда они делают небольшой скачок навстречу врагу.

    Очень забавная угрожающая поза у американского скунса, или вонючки. Но она вызывает улыбки только у тех, кто не испытал на себе его оружия.

    Скунс — миловидный зверек из породы куниц. Но не вздумайте его приласкать, если встретите в каком-нибудь парке, когда будете путешествовать по Америке. Эволюция наделила скунса оружием столь же необычным, как и эффективным: он, разворачиваясь тылом, брызжет желтой маслянистой жидкостью, которая пахнет так отвратительно, как ни одна вещь на земле! Плотная струя летит метров до трех-четырех и метко попадает в цель, хотя скунс стреляет, что называется, не глядя, потому что химические железы находятся у него под хвостом. Чтобы дать залп, он вынужден повернуться к мишени задом.

    Основное вещество в химическом оружии[45] скунса — этилмеркаптан. Человек чувствует его запах, даже если вдохнет 0,000 000 000 002 грамма.

    Тот, в кого попала хоть капля скунсовой струи, не рискнет несколько дней показываться на людях, даже если хорошенько вымоется и переменит платье. Такой это стойкий запах. Ничем его нельзя заглушить. А собаки (слишком уж «нежное» у них обоняние!), обстрелянные скунсом, падают в обморок! И даже заболевают после этого: наступает отравление (правда, временное), как после газовой атаки.

    Надежно защищенный от злых недругов, скунс никогда и никуда не спешит. Даже если его преследует стая неопытных гончих, он не ускоряет шага. Как только псы приблизятся до черты, дальше которой их подпускать уже небезопасно, скунс внезапно поворачивается к ним и посылает первый предупредительный сигнал: топает ногами. Потом поднимает хвост, но конец его еще полусогнут. Боевой «флаг» полуспущен.

    Третий и последний сигнал обычно предшествует газовой атаке — хвост трубой поднимается к небу, взъерошивается весь. Это означает: «Беги скорее, стреляю!» Затем следует быстрый разворот и залп, который, даже если и пролетит мимо, «шибает в нос словно таран».

    Малый, или пятнистый, скунс последний сигнал подает совсем необычно: встает на передние лапы — головой вниз, задними ногами вверх и наблюдает, приподняв голову, какое впечатление произвел на противника его акробатический номер.

    У некоторых животных есть особые угрожающие позы, с которыми они выступают только перед противниками из своего племени и обычно на границах охотничьих участков в спорах из-за гнездовых территорий. Эти позы так и называют «пограничными». Они часто очень забавны.

    Мы знаем уже, как колюшка грозит сопернику, посмевшему заплыть в ее территориальные воды.

    Петухи в такого рода конфликтах с азартом клюют друг перед другом воображаемые зерна. Синицы поступают так же. Скворцы и журавли демонстративно чистят свое оперение перед самым носом врага, а шилоклювки и кулики-сороки делают вид, что очень хотят спать: до того, видите ли, им скучен и неинтересен вид этого нудного наглеца, требующего доли в их владениях. Они суют голову под крыло и приседают, имитируя позу, в которой обычно спят.

    Действие это, конечно, инстинктивно и не выражает истинного презрения, хотя по странной случайности и в самом деле его напоминает.

    Позы покорности особенно выразительны у щенков.

    Многие птицы, безропотно ожидая удара, втягивают, как и запуганные люди, голову в плечи и моргают. Чайки, капитулируя перед сильным соперником, втянув голову, еще и тело сгибают, словно в униженном полупоклоне, а индюки прижимаются к земле.


    Хвост у зверя не пустой придаток

    Это действительно так: кроме прочих своих назначений, многим зверям он служит семафором или «мимическим» знаком, выражающим наряду с другими средствами настроения обладателя хвоста. Особенно выразительные хвосты у хищных и копытных зверей.

    Собачий хвост весьма «эмоционален». Волчий тоже. Он лучше всяких слов разъясняет, чем зверь встревожен или обрадован.

    Олени, антилопы, дикие свиньи семафорят хвостом об опасности. Поднятый вверх хвост означает: «Внимание, вижу (слышу) что-то подозрительное!»

    Когда кабан спокоен, он постоянно крутит хвостом или держит его вниз. А как только почует угрозу, задирает его крючком вверх наподобие вопросительного знака, и все стадо настораживается.

    У оленей и антилоп хвосты с внутренней стороны «подбиты» белой шерстью, и когда животные поднимают их вверх, взъерошивая еще и волосы на белом «зеркале» под хвостом, получается весьма заметный семафор. Но в отличие от поднятого семафора на железнодорожных путях он означает: «Стоп! Замри!»

    Американская антилопа вилорог, почуяв недоброе, так распушает белую шерсть на обширном «зеркале», что весь ее зад выглядит пышным шаром. Вилороги за три версты замечают такие «шары» и сами, распушаясь, поднимают тревогу: «Внимание, опасность!» Весть эта эстафетой от семафора к семафору быстро облетает всю долину, где мирно паслись вилороги, и вскоре степь, пишет зоолог Слудский, «начинает пестреть как бы летающими в воздухе белыми шарами».

    Тысячные стада горных скакунов бродят еще по саваннам Южной Африки. На спинах у этих антилоп большие белые складки сложены гармошкой. При тревоге скакуны растягивают свои «гармошки». Они белыми гребнями вздымаются над их спинами. А чтобы сигнал вознести повыше, скакуны прыгают метра на три над землей, и саванна приходит в возбуждение. Зебры и гну, страусы и буйволы, жирафы и слоны прислушиваются, принюхиваются и спешат подальше от того места, где машут «белыми платками» горные скакуны.

    Наши джейраны и сайгаки тоже высокими прыжками и особой позой, которую они принимают в прыжке, подают сигналы тревоги. И даже когда стадо в поспешном бегстве перейдет от «слов» к делу, над бегущими животными все время то здесь, то там подскакивают встревоженные прыгуны, напоминая соседям о бдительности.


    Лексикон серебристой чайки

    Всю осень и зиму серебристые чайки[46] живут стаями — вместе ищут разную живность на морских отмелях, вместе кочуют, вместе спят, когда застает их ночь.

    Если попробуете к ним подойти, то вся стая сразу замирает. Птицы перестают есть, вытягивают шеи и смотрят на вас внимательно. Вдруг одна из них с криком «га-га-га» машет крыльями и взлетает. Это тревога! И сейчас же вся стая снимается с места.

    Весной чайки разбиваются на пары. Каждая пара внутри территории, занятой всей колонией, выбирает свой собственный участок и «столбит» его, много раз облетая кругами.

    Не все, однако, чайки быстро делают свой выбор: многие долго еще держатся общей компанией, образуя своего рода «клуб холостяков».

    У чаек обычно самка ухаживает за самцом, предлагая ему соединиться в законном браке. Она в странной позе, пригнувшись, закинув назад шею и вытянув вверх клюв, мелкими шажками прохаживается перед ним. Самец быстро пленяется. С гордой осанкой ходит вокруг нее, задирая по пути других самцов в «клубе», которые приблизились, по его мнению, слишком близко. Вдруг с победным криком он улетает, самка спешит за ним, старается не отстать.

    Приземлившись где-нибудь неподалеку, они продолжают флирт. Самка теперь проявляет хорошее расположение к избраннику тем, что просит покормить ее. И для этого есть особая поза: она приседает и машет головой вверх-вниз. Самец отрыгивает пищу (он и птенцов так кормит), а невеста жадно ее глотает, хотя только что плотно «покушала» и совсем не голодна. Это любовная игра, а не настоящее кормление голодной птицы. Условный ритуал, символизирующий смысл их союза, — совместное выкармливание птенцов.

    Изо дня в день повторяют они эту игру и вскоре так привязываются друг к другу, что, кажется, и жить в одиночестве больше не могут.

    И тогда строят гнездо. Выбирают укромный уголок и делают на него заявку: птица садится на то место, где потом будет гнездо, и вертится здесь и скребет землю лапами. Теперь молодожены могут спокойно лететь за мхом и веточками, которыми выложат ямку в земле: никто из стаи в их отсутствие не займет облюбованный ими клочок земли. Он помечен.

    В перерывах между рейсами за стройматериалом самец и самка, если им не мешают, «целуются»: встав нос к носу, с негромким мелодичным криком кивают головами, почти касаясь клювами.

    А когда мешают, оба сильно гневаются. Самец бежит к чужаку с видом очень сердитым. Но дело до драки обычно не доходит, ограничивается лишь демонстрацией силы, которая убеждает непрошеного гостя, что он здесь лишний и лучше ему убраться восвояси.

    У серебристой чайки три угрожающие позы. Когда самец не очень рассержен, он вытягивается вверх, иногда приподнимает крылья и идет с воинственным видом к противнику, напрягая все мускулы.

    Если это врага не остановило и он продолжает углубляться в чужую территорию, то законный ее владелец подбегает к агрессору и перед самым его носом со сдержанной яростью вырывает из земли пучки травы. Рвет и бросает. Рвет и бросает.

    Вот она, самая страшная угроза! Последнее серьезное предупреждение. Оно «леденит» кровь нарушителя границ, который немедленно ретируется.

    Когда самка и самец встречают в своих владениях другую пару, они предупреждают ее о том, что место здесь уже занято, очень странной церемонией. Приседают (все это в паре, голова к голове), вытягивают шеи вниз, хрипят, словно подавились. (Они и в самом деле давятся своими языками!)

    Вид у них уморительный, но зарвавшихся соседей он не веселит. Чужаки быстро поворачивают и ищут для своих прогулок другое место.

    Яйца самец и самка насиживают по очереди[47]. Когда очередной сменщик возвращается из кратковременного отпуска, он заявляет о своем намерении сесть на гнездо продолжительным криком. А иногда подтверждает свои слова и «документально»: приносит в клюве какую-нибудь веточку или пучок травы — обычай, принятый и у некоторых других птиц. У галапагосских бакланов, например. Возвращаясь к гнезду из похода за пищей для птенцов, каждый родитель приносит в клюве пучок морских водорослей, а другой баклан, который сидит у гнезда, «приветствует кормильца особым криком», — пишет Эйбл-Эйбесфельдт.

    Но вот птенцы у чаек вывелись. Едва успели родиться, а уже просят есть! Несколько часов смотрят они на мир желтыми глазами. Но ничего вокруг, кажется, не замечают: ищут красное пятно. Сейчас оно для них — средоточие всей вселенной.

    Это красное пятно играет особую роль в сигнальном лексиконе серебристой чайки, и о нем стоит рассказать подробнее.

    У взрослой чайки клюв желтый. Но на конце подклювья, словно ягодка зреет — отчетливое яркое красное пятно. Для новорожденного птенца эта «ягодка» — как бы поверенный представитель всего внешнего мира, личный опекун и посредник в мирских делах. Будто кто-то… (Известно «кто» — инстинкт, приобретенный серебристыми чайками за миллионы лет.)

    Так вот, словно кто-то, когда птенец был еще в яйце, вдолбил ему в голову: «Когда выберешься из скорлупы на свет божий, ищи красное пятно! Оно тебя и накормит, и напоит, и согреет, и защитит. Ищи его, беги за ним. Все будет в порядке. Ищи красное пятно!»

    И он ищет. Тычется носиком в родительский клюв с красным пятном на конце. А для родителя это сигнал. Даже приказ, которого нормальная птица не может ослушаться: инстинкт велит. Она сейчас же разевает рот и кормит птенца.

    Опыты показали, что птенец ищет именно красное пятно. Когда к нему подносили модели клювов чаек, он без колебаний клевал тот «клюв», на котором было красное пятно. Некоторые птенцы, правда, неуверенно тыкались и в модели с черными пятнами.

    Еще меньше возбуждали их клювы с синими и белыми пятнами. И уж совсем малое впечатление произвел на птенцов желтый клюв без всякого пятна. Так же и синий, черный, серый, зеленый и другие клювы без пятен.

    Зато красный клюв даже без пятна очень привлекал птенцов: они принимали его, очевидно, за само пятно, а чересчур большие размеры не очень их смущали.

    Чтобы переключить внимание птенца с красного сигнала на то, что он, в сущности, обозначает, взрослая птица берет кусочек отрыгнутой пищи (птенец и не глядит на нее, он глаз не сводит с красного пятна). Берет его кончиком клюва так, чтобы лакомый кусочек был поближе к этому самому пятну. Птенец, тычась в него, попадает клювом в пищу. Глотает ее. Понравилось.

    Совсем даже не плохо. А пятно-то не подвело! И вот тянется за новым кусочком. Так совсем крошечный и дня не проживший на свете птенец обучается есть самостоятельно. Теперь у него образовался условный рефлекс на пятно, как у мышей на колокольчик: где оно, там и пища.

    Еще одну «фразу» из словаря взрослых чаек он отлично понимает с первой минуты рождения. Крик тревоги: «га-га-га». Как услышит его, бежит, прячется, припадая к земле, замирает. «Маскировочный халат», в котором он родился, не выдаст его.

    А родители тем временем с другими птицами гнездовья кружатся с криками над нарушителями спокойствия. Если на отмель забрела лисица или собака, то чайки пикируют на них, стараясь ударить лапами, и, увертываясь от зубов, взмывают вверх. А другие бомбардируют врагов с воздуха, отрыгивая на них пищу. Не очень-то это приятно… Люди и собаки даже, отряхиваясь, спешат покинуть запретную зону.

    Опасность миновала, и чайки летят к гнездам, «мяуканьем» вызывают детей из укрытий.

    И снова мир воцаряется на отмелях.


    Требуется жена!

    Весной самцы горихвосток прилетают к нам раньше самок. Они находят подходящее дупло или какую-нибудь уютную нишу, в которой можно устроить гнездо. Оберегают свою находку от других претендентов, не забывают, впрочем, и о самке. Ведь без женской половины свой род не продлишь. Чтобы привлечь ее, эту половину, самец вывешивает время от времени у входа в дупло объявление: «Есть прекрасная однокомнатная квартира. Требуется жена!»

    Объявляет он об этом… своим хвостом. Высовывает поочередно из дупла то рыжий хвост и распускает его веером, то черную голову с белым лбом. Потом снова разворот — и опять рыжий хвост торчит из дупла.

    Невесты быстро соображают, в чем дело, и долго себя ждать не заставляют.

    Так и самец пустельги, если ему требуется жена, заявляет об этом во «всеувиденье» особым церемониальным полетом сверху вниз к какому-нибудь облюбованному им старому вороньему гнезду. Когда жена найдется, они потом слегка подремонтируют гнездо, принесут свежую подстилку и разведут в нем птенцов.

    Ночные цапли, или кваквы, ловят рыбу по ночам и в сумерках (когда птенцы подрастут, цапли охотятся и днем). В темноте, когда возвращаются они к гнезду, нелегко ведь разобрать, кто подлетает — свой или враг? Чтобы детишки понапрасну не пугались, кваквы одним им известным паролем предупреждают их.

    Пароль этот — особенный наклон головы. Приближаясь к гнезду, кваква прижимает клюв к груди, и все, к кому она повернулась, видят тогда ее сине-черную «шапочку» и несколько белых перьев над ней — цапля распускает их веером. Обычно же перья сложены пучком на затылке.

    Один исследователь залез как-то на дерево, на котором кваквы устроили свое гнездо.

    Наблюдая за цаплями, он делал это уже не однажды. Птенцы привыкли к нему и не пугались. Случилось так, что в это же время к гнезду с добычей спустилась с неба и взрослая птица. Она была уже достаточно ручной и не улетела, но на всякий случай встала в позу угрозы. Птенцы же, увидев вместо привычного пароля угрожающий «жест», сами замерли в боевой позиции и, защищаясь, стали клевать нарушившего правила родителя.

    Иногда можно увидеть в зоопарках или в парках, где утки живут на свободе, как самка плывет к своему самцу и, поводя головой, как бы указывает через плечо на другого селезня, который в надежде на успешный адюльтер увивается поблизости. Она несколько раз повторяет это движение и иногда еще кричит: «Квег-гег-гегг-квегг». Жест этот и крик означают примерно следующее: «Вон чужой, прогони его!» Сейчас же ее рыцарь срывается с места, плывет за нахалом и гонит его прочь.

    Перед тем как взлететь, утка подает сигнал своим компаньонам двумя способами: прижимает всегда чуть приподнятые перья и кивает вверх клювом, «как бы намекая на прыжок вверх», — говорит Оскар Хейнрот. Второе более категорическое заявление выражается в энергичном кивании. Утка тихо крякает и расправляет крылья — это одно уже служит достаточно убедительным стимулом к полету.

    Утки, которые часто садятся на деревья, подают сигнал к взлету несколько иначе: вскидывают голову не снизу вверх, а сзади наперед, как и голуби в таких же случаях.


    Язык запахов

    У меня была собака, которая дожила до глубокой старости. Она совсем оглохла и ничего почти не видела: катаракта поразила ее глаза. Но в ее поведении мы не замечали почти никаких перемен. Она так же хорошо узнавала каждого из нас, когда мы приходили домой. Она выбегала одна гулять, когда открывали дверь, и находила дорогу обратно.

    И лишь, когда она, возвращаясь по пути, ей незнакомому, натыкалась порой на углы и жалобно взвизгивала скорее от обиды, чем от боли, мы замечали, что собака совсем слепа. Случалось, что по старой привычке мы пытались позвать ее или приказывали: «Унга, лежать!» И тут видели, что она ничего не слышит.

    С ней можно было даже охотиться. Не очень успешно правда, но можно. Тычась носом в кусты, она искала с прежней страстью и, конечно, поднимала иногда глухарей. Но дальше… Дальше бедняжка не знала, что делать. Жалко было смотреть, как задирала она голову, прислушивалась, склоняя ее то на одно, то на другое ухо. Ничего не слышала, ничего не видела и носилась бесцельно по лесу.

    Лайки же обычно, подняв глухаря, следят, куда он полетел. Невдалеке глухарь садится на какое-нибудь дерево, а собака подбегает и облаивает его. Она тоже старалась подлаять, но почти всегда невпопад, не там, где он сидел. Но если тихонько подойти, иногда можно было заметить грузную черную фигуру на каком-нибудь дереве. Все-таки польза на охоте от слепой и глухой собаки была.

    Сохранив чутье, она могла еще неплохо ориентироваться в мире красок, шумов, движений и запахов. Последние и служили для нее путеводной нитью.

    У многих животных и особенно у зверей, рыб и насекомых обоняние — одно из главных чувств. Они отлично им руководствуются. Не забывайте, однако, что обоняние у них очень тонкое. Мы даже и представить себе не можем, сколь полную и совершенную информацию об окружающем мире получают животные с его помощью.

    У собаки, например, в отношении некоторых запахов обоняние в миллион раз чувствительнее, чем у человека. Собаки чуют даже, как пахнет поваренная соль или хинин. Если растворить щепотку соли в ведре с водой, и тогда они почуют ее запах.

    И собака здесь совсем не чемпион: многие дикие животные не уступают ей. Лоси и кабаны чуют охотника шагов за пятьсот, правда по ветру. Косуля — метров за пятьдесят. Даже тигр, описан такой случай, почуял однажды медвежью берлогу за пятьдесят шагов. Он сошел с тропы, повернул прямо к берлоге, вытащил из ямы медведицу с медвежатами и загрыз их.

    Рыбы, пишет Карл Фриш, «если лишить их зрения, могут находить пищу и распознавать особей своего вида исключительно с помощью обоняния». Угорь самый, пожалуй, тонкий дегустатор запахов в подводном мире. «По своему обонянию он стоит наравне с собакой».

    У насекомых тоже обоняние первый сорт. Некоторые ночные бабочки находят самок по запаху, даже если те сидят на расстоянии около мили.

    У бабочек шелкопрядов в небольшом карманчике на брюшке есть душистая железка. Мы ее запах не чувствуем, а самцы-шелкопряды распознают издалека. Стоит самке лишь приоткрыть свой карман, как они слетаются к ней со всей округи. Она не зовет их ни криком, ни блеском наряда, только запахом. Недаром ведь говорят на Востоке: «У кого в кармане мускус, тому не нужно кричать об этом».

    Самцов-шелкопрядов совсем не интересует внешность их дамы. Только запах влечет их. Экспериментаторы вырезали у бабочки пахучую железу и клали рядом с ней. Самцы, слетаясь на запах, не обращали никакого внимания на бабочку, но окружали алчущей толпой ее железу, около которой и увивались.

    После многолетних трудов химикам удалось получить из железы бабочки тутового шелкопряда вещество, распространяющее этот столь привлекательный для кавалеров из ее рода запах. Железа выделяет очень немного пахучей жидкости: чтобы получить 12 миллиграммов ее чистого экстракта, пришлось анатомировать 500 тысяч бабочек!

    Вещество оказалось всего-навсего ненасыщенным… алкоголем.

    Недавно американские биологи Уилсон и Боссарт определили форму и размеры пахучего «пятна», которое, распространяясь во все стороны от самки, привлекает самцов-шелкопрядов. Оно имеет форму эллипсоида, длина которого при умеренном ветре достигает нескольких… километров! А его поперечная ось, параллельная земле, превышает 200 метров.

    Жан Фабр, известный французский натуралист, был поражен, как издалека самцы бабочек прилетают на зов своих подруг. Он никак не хотел поверить, что зовут они их только запахом, поскольку, писал Фабр, «в равной мере можно было бы надеяться окрасить озеро каплей кармина».

    «Теперь мы знаем, — говорит Уилсон, — что вывод Фабра был ошибочен, но аналогия, которую он приводил, точна». Чувство обоняния у самца-шелкопряда настолько тонкое, что он чует «каплю» запаха в «озере» атмосферы.

    Где любовь, там и обман. Некоторые растения, например орхидея офрис, распространяя запах самок земляных ос, приманивает их самцов. Те с надеждой садятся на цветы, лишь тогда распознают обман и улетают. Но орхидею и такое кратковременное посещение вполне устраивает: осы успевают опылить ее цветы и притом без всякого вознаграждения в виде нектара.


    Любовные письма шмеля и оленя

    В мае видели, наверное, как тяжелый и мохнатый шмель летает вокруг деревьев. Сядет на кору, что-то вроде ищет там. Перелетит немного и опять исследует дерево.

    Присмотритесь: шмель кусает его. Через несколько метров опять приземляется на какой-нибудь ветке, кусает листочек и летит дальше.

    Облетев по кругу и «покусав» много деревьев и кустов, возвращается к месту старта и начинает новый заход.

    Так с утра до ночи летает и летает, словно заведенный, по одному и тому же маршруту, ставя новые и подновляя старые метки.

    Поймайте его и подержите в коробочке. Когда выпустите, он полетит не к цветам, чтобы напиться сладкого сиропа, а вернется к своим таинственным кругам, от которых вы его час назад оторвали.

    Иногда голод заставляет шмеля поспешить к цветущим полям клевера и наскоро утолить его там несколькими жадными глотками нектара. А потом снова непреодолимая сила влечет его к «покусанным» кустам.

    Лишь недавно наука разгадала секрет странных манипуляций шмеля. Оказывается, он оставляет на кустах и деревьях, на травах и цветах свои «любовные письма», приглашения на свидания. В шмелином роду занимаются этим не самки, а самцы. У основания их челюстей, жвал, есть пахучая железа. Летая по утрам по лесу или лугу, шмель-самец кусает былинки и листочки и оставляет на них свой мужской запах. Самки чуют его, летят к меткам и «ждут у одной из них пылкого поклонника».

    У разных шмелей и запахи разные. Кроме того, чтобы избежать недоразумений, «различные виды, — пишет Карл Фриш, — в своих сентиментальных прогулках придерживаются различных маршрутов». Одни метят нижние ветви деревьев и их корни, других тянет к листьям у вершины. Третьи предпочитают просторы полей и шелест луговых трав, к которым и приглашают на свидания своих подруг.

    Приблизительно так же, но не весной, а осенью самец-олень рассылает «пригласительные билеты» своим возлюбленным. У него не одна, как у шмеля, а по крайней мере десять пахучих желез: две у внутреннего угла каждого глаза, по одной на копытах, две на пятках задних ног (на скакательных суставах), одна под хвостом и одна на брюхе. Он трется этими железами о кусты и деревья и оставляет на них свой запах. Секрет, который эти железы выделяют, быстро твердеет на воздухе, поэтому дождь его не смывает, ветер не сдувает, и помеченные оленем кусты и деревья надолго сохраняют «память» о его посещении.

    У многих животных есть такие железы: у антилоп, кабанов, козлов, кабарги, выхухоля, бобра, ондатры, хоря, горностая, куницы, кротов, землероек, летучих мышей, утконосов, волков, зайцев, лисиц, даже у крокодилов, черепах, жуков, муравьев, ос, пчел… Да разве всех перечтешь?

    У зверей опознавательные железы расположены обычно на тех местах тела, которыми они чаще трутся о кусты и траву. У полевок и водяной крысы — на боках, у зайцев и кроликов — на губах. У лисицы на хвосте (сверху на его основании) и на лапах, между пальцами. У волков тоже между пальцами. У выхухоля снизу на хвосте. А у южноамериканской дикой свиньи пекари — даже на спине. Живет пекари у реки, в камышах. Ходит все время по колено в воде. И оставить ему метки-то негде, кроме как на тростниках и кустах, через которые он продирается, цепляя спиной за ветки.

    Медведь, извалявшись в своей моче, трется потом о деревья. Встает на задние лапы, царапает когтями кору, потом поворачивается к дереву спиной и трется и трется об него головой, и мордой, и лопатками. Помечает свой участок, чтобы сюда другие медведи, которые послабее, не совались. Это им предупреждение: «Плохо будет, коли поймаю!»

    И барсук трется о кусты, и гиены, и соболь, и куница, и многие другие звери. А наш знакомый скунс, прогуливаясь по своим владениям, время от времени прыскает на траву «боевой» жидкостью, ставит «пограничные столбы».

    Мамаши-землеройки водят гуськом за собой караваны детей — так называют иногда эти забавные процессии. Каждый малютка бежит вплотную за другим, тычась острой мордочкой в его хвостик. А если отстанет, то находит дорогу и догоняет свое семейство по запаху, который оставляет на тропе его мать.

    Поведение землероек несколько похоже на уже известные нам повадки пчел, когда, вылетая за взятком к богатым нектаром медоносам, они метят особым запахом воздушные трассы.


    Ариаднины нити травяных джунглей

    Клубок ниток, который дала Ариадна, дочь царя Миноса, спас однажды Тесея. Его заперли в Лабиринте один на один с Минотавром, полубыком-получеловеком.

    Тесей убил кровожадное чудовище, а потом, держась за путеводную нить, которую привязал у входа, благополучно выбрался из Лабиринта.

    Муравьи, скитаясь по запутанным лабиринтам травяных джунглей, находят дорогу домой или к добыче вдали от дома, «держась», подобно Тесею, за ариаднину нить, которой наградила их, однако, не царская дочь, а природа. То нить не пряжи, а тонких запахов.

    Мы уже знаем, как танцуют муравьи, точно дикари, вокруг добычи и как бегут домой за помощью походкой горьких пьяниц. Не знаем только, чем и как они метят свой путь.

    Профессор университета в австрийском городе Граце Вильгельм Гёч провел много опытов с муравьями. Он пишет, что если приколоть булавкой муху к листу бумаги недалеко от муравейника, то вскоре ее найдет первый муравей-разведчик. Покрутившись около, он бежит обратно в гнездо, и вот уже восемь его товарищей возвращаются с ним к добыче. Они пробуют стащить муху с булавки, но, убедившись, что дело это не по их силам, опять бегут в гнездо.

    Проходит совсем немного времени, и появляется новый, более многочисленный отряд. Муравьи по частям начинают переносить муху в свой дом.

    Они потому, говорит Гёч, так быстро возвращаются к добыче, что на поиски дороги им фактически не приходится тратить времени. Фуражиры бегут по размеченной указателями тропинке хотя и невидимой, но хорошо обоняемой.

    Муравей, метя трассу, то и дело прижимается брюшком к земле и оставляет на ней свой запах. Вызванные им помощники не всегда бегут точно по намеченной дороге. Иногда, как и хорошие гончие, идут по следу стороной, сбоку от него, потому что запах достаточно силен. Иногда же, потеряв след, кругами (как и гончие!) выправляют «скол», вновь находят трассу и прямиком спешат по ней.

    Запах следа, оставленный одним муравьем, сохраняется недолго: обычно минуты две или минут шесть. Но этого достаточно, чтобы сбегать домой за подмогой и вернуться обратно. Если же прибежавшие муравьи тоже не могут справиться с добычей и возвращаются в гнездо за новым подкреплением, они метят трассу дополнительно, и запах на тропе становится более стойким.

    Протяженностью муравьиные трассы бывают до нескольких метров.

    Каким простым опытом можно доказать, что муравьи действительно метят трассы?

    Возьмите лист бумаги и положите на пути муравья, возвращающегося домой с известием о богатой находке. Когда муравей проползет по листу, пометьте его путь легким штрихом карандаша и поверните бумагу на небольшой угол. Муравьи, вызванные из гнезда, добегут по трассе до края бумаги, упрутся в то место, где раньше трасса с земли переходила на лист, — но тут обрыв! Дальше нет меченой тропы. Начнут суетиться у разрыва, искать трассу и, когда найдут ее в стороне, снова побегут по прямой. Вы увидите, что путь их будет совпадать с отмеченной карандашом линией.

    Муравьи метят трассы не муравьиной кислотой, которой, изогнувшись, прыскают на укушенное место на теле врага, чтобы сильнее оно горело и зудело.

    У муравьев много всевозможных желез, вырабатывающих феромоны, то есть вещества, которые служат химическими средствами общения между согражданами одного муравейника. Разные виды муравьев метят трассы либо выделениями дюфуровой железы (она расположена на конце брюшка позади и чуть повыше ядовитой железы), либо железы Павана (она пониже «пузырька» с ядом), либо другими железами.

    Можно в небольшой шприц посадить несколько муравьев, и, когда наполнят они его запахом своих опознавательных желез, «выдавливая» этот запах через иглу, нарисовать им на земле узоры — искусственные трассы. Муравьи побегут по этим фальшивым дорогам еще азартнее, чем по естественной тропе разведчика, потому что пахнут они сильнее.

    Трассы, которыми муравьи постоянно пользуются, превращаются в своего рода столбовые дороги. Они расходятся во все стороны от муравейников, и на них даже простым глазом можно иногда увидеть капельки оставленных муравьями меток. Непрерывный поток шестиногих пешеходов бежит по этим хорошо убеганным шоссе. Там, где они кончаются и за пределами муравьиной «цивилизации» начинается бездорожье травяных джунглей, муравьи разбегаются в разные стороны. А там, где вымощенную запахом магистраль разрушают стихийные бедствия, например ботинок человека, создаются заторы, как на улицах в часы «пик». Но вскоре они устраняются муравьями, и новые их колонны спешат через наведенные саперами мосты в разрывах.

    О том, как «столбит» муравей добычу, выписывая вокруг нее замысловатые пируэты, я уже рассказал.

    Глядя на эти его бессмысленные, казалось бы, упражнения, можно подумать: «Ну и глуп же ты, муравей». Возможно, что Марк Твен из таких вот наблюдений и заключил, что муравей «самый глупый из всех животных». Но сейчас, когда смысл странных зигзагов разгадан, блуждания муравьев по изломанным линиям уже не кажутся нам бессмысленными.


    Запах страха

    Некоторые ученые предполагают, что, когда человек пугается, в кровь выделяется адреналин и еще какие-то там вещества, которые, испаряясь тут же через кожу, оповещают всех, у кого обоняние достаточно тонкое, что человек этот здорово струсил. Некоторые звери чувствуют «трусливый» запах и ведут себя соответственно. Если человек напуган, наступают на него с угрозой. Когда он не боится их и не распространяет вокруг себя запах страха, сами поджимают хвост и убегают.

    Поэтому, говорят, храбрые люди могут смело подходить к хищному зверю: он им всегда уступит дорогу.

    Так это или нет, покажут будущие исследования. Пока, во всяком случае, с точностью установлено, что некоторые животные, почуяв опасность или попав в зубы к хищнику, и в самом деле распространяют вокруг себя запах, если не страха, то тревоги.

    Карл Фриш, исследуя однажды органы слуха пескарей, приучил стайку этих рыбешек собираться в определенном месте у берега. Кормил их тут. Затем он решил пометить одного пескаря: поймал его и легонько поцарапал иглой мышцу, после разрушения которой у рыбки темнеет хвост.

    Он выпустил пескаря в воду, и, как только тот подплыл к стае, «произошло нечто неожиданное». Пескари в панике бросились врассыпную и попрятались на дне, зарывшись в песок. Потом снова сбились в стайку и уплыли подальше от этого места. Долго они здесь не появлялись, как их ни подманивали. Не сразу снова привыкли и стали собираться на кормежки.

    Этот случай заставил ученых задуматься: «Мог ли раненый пескарь рассказать собратьям о своем неприятном переживании? Очевидно, не мог». Тогда что же их испугало? Может быть, раненый кричал от боли? Теперь ведь уже ни для кого не секрет, что рыбы умеют кричать.

    Поймали еще одного пескаря. Разрезали его на куски и бросили в воду. Пескари опять в панике разбежались.

    Может быть, напугал их вид мертвого тела? Ведь все в природе бывает…

    Еще одного пескаря разрезали на куски, растерли их в ступке, профильтровали сок и вылили его по каплям в воду. Паника была как во время пожара в театре. Все пескари попрятались.

    Так было установлено, что кожа (именно кожа, позднее это удалось выяснить) пескарей и многих родственных им речных рыб, если поранить ее, выделяет какие-то вещества, почуяв которые другие рыбы обращаются в паническое бегство. (У морских рыб такие вещества пока не обнаружены.) Биологический смысл этого удивительного приспособления вполне ясен. Если щука поймает рыбешку, она обязательно поцарапает зубами ее кожу. И кожа пошлет «прощальный предупредительный сигнал» собратьям. Получив его, они вовремя успеют попрятаться.

    Заметили также, что химический сигнал тревоги, поданный, скажем, пескарем, пугает и других родственных ему рыб. Голавлей, например, или подустов. Чем дальше родство между рыбами, тем хуже они «понимают» друг друга.

    Продолжая исследования, установили, что пескари отлично различают запахи пятнадцати видов рыб. «Нюхом» они узнают даже разных рыбешек своей стаи. Понятно, что запах щуки пескари изучили лучше всякого другого. Если затянуть пипеткой немного воды из бака, в котором сидит щука, и капнуть в аквариум с пескарями, то эти несколько капель влаги произведут эффект разорвавшейся бомбы. Пескари, сраженные ужасом, попадают на дно и замрут здесь словно неживые. Их странная реакция вполне объяснима: ведь щука бросается в погоню за всем, что движется и блестит, но мало обращает внимания на предметы неподвижные.

    Особый запах тревоги распространяет вокруг себя и американская антилопа вилорог, с которой мы познакомились, когда речь шла о хвостах. На крестце у вилорога, под длинной белой шерстью, спрятаны большие железы. Когда антилопа испугается, мускулы рефлекторно, то есть помимо ее воли, синхронно, так сказать, с испытанным душой страхом, давят на железы, и из них выделяется сильно пахнущее вещество. Даже человек, говорит Слудский, узнает его за несколько сот метров. А «антилопы чуют за полтора километра».

    Муравьи «бьют» тревогу с помощью своей кислоты. Она у них тоже играет роль своего рода запаха страха.

    Сигналя: «Все наверх!», муравей обычно в большом возбуждении вертится на месте, раскрыв жвалы и приподняв брюшко. Время от времени он брызгает из него муравьиной кислотой. (У некоторых видов муравьев значение сигналов тревоги имеют выделения и других желез: подчелюстной и анальной.) Эти его движения и запах кислоты поднимают в муравейнике такой же переполох, как и крик «Полундра!» на тонущем корабле. Муравьи в позах тревоги начинают бешено метаться по всем этажам общежития, добавляя к отравленной паникой атмосфере и свои капельки яда, что возбуждает еще большую суматоху.

    Часть муравьев устремится затем на отражение вражеской атаки. Другие, застигнутые тревогой у комнат, где сложены яйца, поволокут их в убежища, более безопасные. Третьи станут чинить нанесенные врагом разрушения.

    И не скоро еще после аврала пробьют в муравейнике отбой.


    Язык звуков

    Людей, которые привыкли изъясняться с помощью голосовых связок, не очень-то удивляет, когда они слышат, как кричат животные.

    А разнообразие этих криков поистине бесконечно. Тут и свист, тут и рев, и кваканье, и визг, и стрекотание, и вой… Подсчитали, что только у собаки около тридцати разных звуков: рычание, визг, поскуливание и лай всевозможных оттенков и тембров. У волка двадцать выражающих эмоции звуков, у петуха — пятнадцать, у галки — около дюжины, у грача — столько же, а у гуся — двадцать три.

    Куда более разнообразный репертуар у кариамы, южноамериканской птицы, поедающей змей и саранчу, — 170 звуков. Однако у певчих птиц, говорят, их тоже немало. У зяблика, пишут профессор Дементьев и Ильичев, советские орнитологи, пять криков передают информацию об окружающей обстановке. Девять предназначены для «семейного» пользования в период гнездования, «семь имеют опознавательное значение и семь относятся к ориентировке в пространстве».

    А вот у обезьян лексикон не очень богат. У низших обезьян — 15–20, у высших, шимпанзе например, — от 22 до 32 звуков.

    Даже крокодил, тварь, по общему мнению, очень тупая, может по-своему, по-крокодильи, разговаривать.

    В экспериментальной лаборатории Музея естественной истории в Нью-Йорке жили четыре крокодила. Случайно совершенно узнали, что, если ударить в стальной рельс недалеко от крокодилов, они начинают рычать. Надуваются, поднимают вверх головы и, втягивая живот, исторгают из глоток мощный рев. Это, похоже, их боевой клич, потому что сейчас же они бросаются друг на друга. И маленькие крокодилы обычно не рычат в присутствии больших.

    Но хорошо, а какую роль при этом играют рельсы? Оказывается, некоторые из них звучат в той же октаве, что и рев, исторгнутый из крокодильих глоток. Исполнили те же ноты на виолончели и французском рожке: крокодилы «запели» и под этот аккомпанемент.

    Самки крокодилов откладывают яйца в куче гнилых листьев, нагребают в нее еще и ил. Маленькие крокодильчики о своем появлении на свет извещают мать негромким хрюканьем: «юмф, юмф, юмф». Крокодилиха сейчас же разгребает кучу и выпускает их на волю. Потом ведет малышей к воде, а сама все время «квохчет» по дороге «юмф, юмф», чтобы они не потерялись.

    Певчие птицы, распевая весной, привлекают вокальными упражнениями самок своего вида и определяют также границы своей гнездовой территории по принципу: «Куда доносятся звуки моей песни, там и мои владения»[48].

    Криками предупреждают они друг друга и об опасности. Как только взрослый дрозд подаст сигнал тревоги, сейчас же его птенцы (даже однодневные) замолкают, перестают пищать и затаиваются в гнезде.

    Птенцы чайки припадают к земле. Животные не могут своими криками передать, с какой стороны враг. Один зоолог рассказывает о забавном случае, который хорошо иллюстрирует это умозаключение. Он наблюдал за чайками из небольшого шалаша, который соорудил около их гнезд. Птицы так к шалашу привыкли, что часто сами им пользовались: взрослые обозревали с его крыши окрестности, а птенцы здесь прятались. Однажды исследователь, сидя в укрытии, сделал неосторожное движение и напугал чайку. Она закричала: «Вижу врага!» — и пошла прочь от шалаша. Птенцы сейчас же побежали прятаться в… шалаш. Заползли в «львиное логово» и затаились между ног у «хищника», который напугал их мать.

    Когда чайки сменяют друг друга на гнездах, они заявляют о своем намерении не только преподношением травинок и веточек, но и особым криком. (Если партнер и после этого не сходит с гнезда, то обычно сменяющий родитель просто силой сталкивает его с яиц и садится на них сам.) У многих птиц есть звуки, которые означают примерно следующее: «Уступи мне место на гнезде».

    Нам кажется, что крики всех чаек, крачек, гусей или там уток звучат одинаково. Но, как видно, это не так.

    Крачки, самец и самка насиживают яйца по очереди. Примерно через час они сменяют друг друга. Над птицей, сидящей в гнезде, кружатся сотни других крачек. Она не обращает на их крики никакого внимания. Но стоит еще издали и даже негромко подать голос ее партнеру, она сейчас же поднимает голову и высматривает его. Иногда крачка даже дремлет на яйцах, закрыв глаза, но сразу же пробуждается, как только вдалеке раздастся едва слышный возглас ее супруга.

    Птицы различают по голосу и своих птенцов. Когда исследователи рисовали сажей на их спинах и головах лишние пятна, так что внешность у птенцов сильно менялась, родители, увидев своих загримированных отпрысков, сначала очень удивлялись. Становились в угрожающие позы, готовые прогнать прочь собственных детей. Но стоило птенцу слегка пискнуть, как картина менялась: родители успокаивались и уже без всякого сомнения принимали в лоно семьи подкрашенных птенцов.

    Немых, то есть совсем безголосых, птиц почти нет на земле. Никогда и никак не кричат только некоторые американские грифы да птенцы австралийских сорных кур. Но у многих других животных нет голосовых связок, и они в прямом смысле слова немые. Однако это не мешает им издавать самые разнообразные звуки с помощью всевозможных ухищрений. Жабы и лягушки квакают, надувая горловые и разного рода «защечные» пузыри. Кузнечики стрекочут, потирая одним крылом о другое. На левом крыле у них смычок — зазубренная жилка, на правом — пластиночка, по которой они водят смычком. Пластиночка дрожит и звучит, точно струна.

    А у саранчи скрипка устроена иначе. У нее два смычка — задние ножки. Бедра у них зазубренные. Саранча трет ножками о крылья, и крылья звучат.

    Цикады — самые замечательные музыканты из насекомых. Некоторые из них семнадцать лет проводят в молчании под землей, чтобы в последние недели жизни, выбравшись из заточения, огласить окрестные леса оглушительным стрекотанием. Говорят, что в Южной Америке живут цикады, которые «поют» так же громко, как гудит паровоз! «И если и есть разногласия в этих рассказах, — пишет Альфред Брем, — то только в том, что одни уверяют, будто звук издан одной цикадой, другие настаивают на небольшом хоре цикад».

    В некоторых странах цикад, как канареек, держат в клетках и наслаждаются их «пением». В других — их ненавидят за надоедливую трескотню. Древние греки любили цикад, римляне их ненавидели.

    А цикады, безразличные к людским осуждениям и похвалам, все ночи напролет услаждают слух своих дам громкими серенадами. Стрекочут у них только самцы. Если перевернете певца на спину, увидите у него на брюшке две «пергаментные» пластиночки. Под ними, уже в брюшке, дрожат туго натянутые струны — три перепонки. Особые мускулы колеблют их, и они звучат. Брюшко, где трепещут струны, у цикады полое, как барабан, и, как барабан, резонируя, усиливает звук во сто крат.

    Даже те из животных, которые умеют и горлом кричать, часто производят звуки и другими способами. Хлопанье крыльев у многих птиц выражает разного сорта информацию: и предупреждение об опасности, и привлечение самки, и предостережение сопернику.

    Бекас, токуя весной, пикирует с высоты. При этом растопыривает хвост, и перья в нем, вибрируя, «блеют» на козий манер.

    Дикие свиньи, большая панда, пака, олень мунтжак и многие другие звери, когда раздражены или, наоборот, обрадованы, стучат зубами, выбивают на них кастаньетную дробь. Гориллы и шимпанзе бьют в грудь кулаками, и она у них глухо гудит. Павианы в гневе стучат лапами о землю. Мало этого: чтобы «разрядиться», они, бывает, швыряют об землю камни и этим напоминают некоторых американских психов, бьющих в барах посуду (разумеется, за особую плату).

    Одним словом, сами звуки и способы их производства в животном мире так разнообразны, что тому, кто захотел бы о них подробнее рассказать, пришлось бы исписать огромную кипу бумаги.


    Крылатая речь

    Если тронете легонько струну, она начнет колебаться и ее колебания породят звук. Чем быстрее вибрирует струна, тем выше тон звука. А чем больше размах ее колебаний, тем он громче.

    Точно так же и крылья насекомых, вибрируя в полете, жужжат на разные голоса. Если бы мы умели махать руками не менее быстро, чем они крыльями, то «жужжали» бы при ходьбе. Но даже самые подвижные наши мускулы едва ли могут сокращаться более чем десять-двенадцать раз в секунду. Мышцы же насекомых за то же время сотни раз поднимут и опустят крылья.

    У каждого вида насекомых свой тон жужжания: это значит, что крыльями они машут с разной быстротой. Решили это проверить с помощью новейших электронных приборов.

    И установили: у комаров крылья колеблются 300–600 раз в секунду, у осы за то же время делают они 250 взмахов, у пчелы — 200–250, а то и 400, у мухи — 190, у шмеля — 130–170, у слепня — 100, у божьей коровки — 75, у майского жука — 45, у стрекозы — 38, у саранчи — 20, у бабочки — 10–12, и ее жужжания мы не слышим, потому что это уже инфразвук, к которому наше ухо глухо.

    Ученые, рассматривая эту таблицу, подумали: а ведь неспроста у каждого насекомого свой код жужжания. Наверное, крылья, помимо главного назначения, несут и другую службу, ту, которую выполняет у нас язык — информационную. Природа ведь очень экономна и не упускает случая, когда это возможно, одному органу придать несколько функций, утилизируя с выгодой и побочные «продукты» его основной деятельности.

    И это действительно так. Крылья насекомых — аппарат не только летательный, но и телеграфный. И сходство здесь не в одном лишь жужжании.

    У комаров гудение крыльев — сигнал сбора: они тучами слетаются туда, откуда оно доносится. Комариных самцов особенно привлекают звуки с частотой 500–550 колебаний в секунду: в таком темпе трепещут крылышки их подруг. Даже когда вокруг очень шумно, комары слышат эти сигналы. Ведь у них есть акустические селекторы и усилители на усиках. Здесь растут длинные волосики, вибрирующие в унисон лишь с колебаниями определенной частоты: той, с которой комариные самки машут крыльями. Раскачиваясь в такт с ними, усики-камертоны передают обслуживающим их слуховым нервам информацию только о тех звуках, которые больше всего интересуют влюбленных комаров.

    Электротехники жалуются, что высоковольтные трансформаторы часто бывают забиты мошкарой. В гибели насекомых виновато их романтическое влечение к прекрасному полу: многие трансформаторы гудят, оказывается, в унисон с комариными самками — это и губит введенных в заблуждение кавалеров.

    Но когда комар, спасаясь от занесенной над ним карающей десницы взбешенного царя природы, набирает третью скорость, его мотор жужжит совсем в другом тоне, чем на комариных гулянках. И этот новый тревожный звук служит предупреждением другим комарам. Говорят, что инженерами уже придуман прибор, который, имитируя сигнал комариной тревоги, отпугивает комаров лучше всяких кремов и химикалий.

    Даже и хором исполненный комариный писк не идет ни в какое сравнение с оглушительным треском крыльев стартующей или приземляющейся саранчи. Когда саранча уже набрала высоту и летит по прямой, то шумит меньше.

    Дарвин писал о патагонской саранче: «Шум от их крыльев был подобен грохоту устремившихся в бой колесниц». Говорят, что даже из кабины самолета слышно гудение крыльев приземляющейся вместе с ним саранчи!

    Человеку этот мощный гул миллиардов трепещущих крыльев говорит лишь о приближении восьмой казни египетской, от которой его ничто не спасет. Для саранчи же он — сигнал к полету. «Все в воздух!» — вот что означает на языке самых прожорливых насекомых свист ветра, рассекаемого их крыльями. Глухая саранча, если залепить воском уши у нее на брюшке, не проявляет никакого желания присоединиться к своим сородичам, отправляющимся в дальнюю путь-дорогу. Словно и не видит, что стая улетает. Но саранча неглухая снова и снова взмывает в небо, забывая и об еде и об отдыхе, как только услышит переданную через громкоговоритель магнитофонную запись шума крыльев стартующей стаи.

    А что, если попытаться уморить с голоду всю саранчу, встречая повсюду ее стаи переданным по радио приказом «Все в воздух»?

    Или это будет столь же эффективная мера, как и тот проект защиты Рязани от татар, о котором сообщает «Сатирикон»? Совсем уже решили было написать на воротах города: «Татарам вход запрещен!» Да вот на каком языке написать-то? На русском? Татары не поймут. На татарском? Его не знали князья…

    Язык саранчи ученые теперь знают. Поэтому Международная комиссия по борьбе с саранчой и решила попробовать, какое произведет на нее впечатление строгий приказ: «Саранче вход запрещен!» (Разумеется, он будет передан на ее родном языке.)

    Во всяком случае, сходного типа техническая новинка уже помогает людям, имеющим дело с пчелами. Всем известно, сколько хлопот доставляют пчеловодам упущенные из ульев рои. В 1959 году был изобретен прибор-шпион, который подслушивает разговоры пчел и передает их пасечнику в виде такого, например, предупреждения: «Пчелы поговаривают о бегстве. Отсаживай рой, пока не поздно!»

    Пчелы, как и комары, не всегда жужжат одинаково. Когда они летят налегке или, деловито порхая с цветка на цветок, собирают нектар, крылья у них работают в одном ритме. Но, возвращаясь в гнездо с тяжелой ношей, прибавляют обороты своему двигателю, и он «воет» на самых высоких нотах. Поэтому пчелы, охраняющие входы в улей, издали услышав эту сирену, впускают пчел-сборщиц без всякого осмотра: ведь грабители не вносят в дом добро, которое хотят украсть. Пчел же, прилетающих без груза, — они гудят басовитее — внимательно обнюхивают и осматривают: свои ли это?

    Потревоженные пчелы жужжат совсем иначе, чем во время мира. И это тоже сигнал тревоги и всеобщей мобилизации.

    И когда роятся, наполняют улей особенным гулом. Изобретатели электронного шпиона сконструировали его так, что, только загудит готовый к вылету рой, реле прибора срабатывает, и в доме пасечника звенит звонок.

    Недавно доктор Эш, ученик Карла Фриша, установил, что пчелы, исполняя виляющий танец, жужжанием своих крыльев дополнительно разъясняют, где искать медоносы. Эти сигналы «напоминают трескотню велосипедного мотора». Если «мотор» гудит примерно полсекунды, то до цветов, богатых нектаром, лететь нужно двести метров. И чем громче его трескотня, тем выше качество найденной пищи.

    Разнотонным шумом крыльев пчелы отдают приказы и другого содержания. Однажды экспериментаторы стали свидетелями забавной сценки. Они заставили кружиться в улье электромагнитную модель пчелы. Рядом с ней маленький динамик воспроизводил записанный на пленку трескучий «аккомпанемент» танца.

    Вначале все шло хорошо: пчелы старались понять робота. Но вдруг они набросились на него и «убили». Вся модель была утыкана пчелиными жалами. Оказывается, особым треском крыльев сборщицы попросили электронную пчелу выдать из зобика пробу нектара, чтобы по запаху его легче было определить, на каких именно цветах искать медовое сырье. Но автомат тупо жужжал одно и то же: «Двести метров, двести метров…» Пчелы решили, наверное, что имеют дело с идиотом, и расправились с ним на манер спартанцев. Впредь, говорят, искусственные пчелы доктора Эша «были более осмотрительны».

    Люди обычно не обращают внимания на изменчивые интонации крылатой речи насекомых. Но сами насекомые, их враги и друзья прислушиваются к ним внимательно. Поэтому и «овцы в волчьих шкурах» — беззащитные мухи, подражающие окраской и внешностью осам и пчелам, — подделывают свое жужжание, настраивая его на более высокие ноты. Тогда только это обманывает врагов, и те не трогают шестиногих мимов, принимая копии за оригиналы.


    Безмолвно рычащий мир

    Весной 1942 года военно-морское ведомство США испытывало в Чезапикском заливе конструкции подводных микрофонов — гидрофоны. Они предназначались для обнаружения немецких подводных лодок.

    Однажды вечером, после захода солнца, приборы передали наверх «ушераздирающую» какофонию невероятных звуков. Тут было и хрюканье, и рычанье, и стоны, и скрежет, и свист, и писк, и карканье… Инженеры ничего подобного не ожидали. Биологи, которых пригласили для консультаций, тоже не знали, что сказать. Логичнее всего было заключить, что кричат подводные жители, скорее всего рыбы. Но не сразу отреклись люди от убеждения, выраженного в известной пословице: «Нем как рыба».

    Но кричали действительно «немые» рыбы. Мы не слышим их криков по вине высоких тарифов, которые существуют на границе «воздух — вода»: здесь при переходе из одной среды в другую поглощается 99,9 процента звуковой энергии. И еще потому не слышим, что многие из подводных голосов звучат в ультракоротком диапазоне, к которому глухо наше ухо, не вооруженное приборами.

    За двадцать лет, минувших после первых испытаний гидрофонов, биологи узнали, что многие рыбы, эти морские чревовещатели, каркают, урчат, хрюкают, пищат, стонут, лают своими плавательными пузырями, «ударяя» по этим естественным барабанам специальными мышцами. Некоторые выбивают настоящую барабанную дробь.

    Рыба-жаба свистит, как пароходный гудок. А поскольку в воде звук распространяется вчетверо быстрее, чем в воздухе, то, если это морское чудо свистнет у самого уха ныряльщика, его барабанные перепонки могут не выдержать.

    Морской конек щелкает костяными доспехами своей брони, резко вскидывая вверх голову.

    Один ученый наблюдал за парой морских коньков, самцом и самкой, которые жили у него в лаборатории в разных аквариумах. Но друг друга рыбки видели. Как-то после полуночи он услышал странное щелканье. Перекличку начал самец, а самка ему тут же ответила. Так они «разговаривали» всю ночь.

    Уже знакомые нам рыбы-ежи и рыбы-шары скрежещут клювовидными челюстями. Рыба-солнце тоже скрипит зубами. Звук этот усиливается плавательным пузырем.

    Киты «пищат» ноздрей-дыхалом. Раки и крабы щелкают клешнями и иногда так «громко», что оглушают добычу — мелких рыбешек. Даже стеклянная банка, пишет советский океанолог Николай Иванович Тарасов, если ее немного поцарапать о песок, может лопнуть, когда рак альфеус щелкнет в ней разок-другой мощной клешней. Другие раки и крабы стрекочут усами, ногами, клешнями.

    Скаты манты производят грохот, подобный пальбе из орудий среднего калибра, выскакивая из воды и плюхаясь в нее полутонным телом. Акула-лисица[49] колотит по воде длиннющим хвостом — шум поднимается страшный. Наглушив побольше рыбы, спешит ее скорее проглотить, пока на канонаду не сбежались другие акулы, которые отлично знают, какое богатое угощение та предвещает.

    После того как у людей науки не осталось никаких сомнений в том, что рыбы не немые, новый возник вопрос, слышат ли они сами весь этот грохот и скрежет, который сотрясает морские воды?

    Никаких ушей снаружи на голове рыбы ведь нет.

    Рассказывают, что еще очень давно в монастырях Австрии монахи разводили в прудах карпов. Когда приходило время кормить рыб, монах брал в руки колокольчик, шел к пруду, и карпы приплывали туда, где он звенел. Но скептики решили, что карпы могли плыть и не на звук: они видели человека и привыкли, что он всегда их кормит, потому и подплывали. Возражение вполне резонное.

    Экспериментаторы начали с того, что опускали в воду рельсы и стучали по ним. Звук получался оглушительный, но рыбы, для которых он предназначался, казалось, совсем его не слышали. Никак не реагировали на эту стукотню.

    Тогда группа биологов (и среди них известный уже нам Карл Фриш) повела испытания иначе. Возможно, рыбы просто не обращали внимания на звук, потому что не связывали с ним никаких надежд. Исследователи стали кормить подопытных пескарей, сопровождая кормежку музыкальными звуками разных тонов. Они, конечно, позаботились о том, чтобы пескари не видели ни их самих, ни приборы, производящие звуки. В результате установили, что рыбы хорошо различают смежные тона октавы: как услышат одни, тотчас плывут туда, где их кормят, на другие не реагируют.

    Испытали потом остроту слуха. Музыкальный инструмент, сзывавший пескарей на обед, относили все дальше и дальше от аквариума. Рыбы слышали его сигналы и спешили в столовые даже и тогда, когда играл он в саду, в шестидесяти метрах от раскрытых окон лаборатории.

    Тогда рядом с садком, в котором жили пескари, поставили другой очень большой аквариум, и в него лег человек. Набирая в легкие побольше воздуха, он опускал голову в воду, и тогда звучал сигнал к обеду. Так установили, что пескари слышат не хуже, а некоторые даже лучше человека, хотя у них и нет наружного уха.

    Но внутреннее есть (позади каждого глаза): хрящевой пузырек и слуховые камешки в нем. Удары звуковых волн колеблют камешки, они касаются тончайших волосиков внутри уха, те передают сигналы мозгу, и рыба слышит звуки. (Впрочем, слышит она не только ушами, но и боковой линией, когда речь идет о низких тонах.)

    А для чего рыбе слышать? Какую роль играют звуки в ее жизни? Наверное, такую же, как и у других животных: звуки — одно из выразительных средств эмоционального языка рыбы. Так, по-видимому.

    Рыбьи самцы и самки привлекают ими друг друга? Предупреждают сородичей об опасности? Созывают друзей темной ночью и в мутной воде?

    Ученые ищут сейчас ответы на эти вопросы, и некоторые из них уже решены утвердительно.

    Морские сомики, обитающие у атлантических берегов Америки, подобно тилапии, вынашивают икру во рту. А еще знамениты они громким хрюканьем. Когда хрюкают хором, кажется, будто работает большая кофейная мельница, — так утверждают гидроакустики. Днем хрюканья не слышно. Но ночью ни одно прослушивание моря не обходится без того, чтобы хоть где-нибудь не заработала эта мельница.

    Морские сомики хрюкают круглый год, а не только когда собираются на нерест. Из этого биологи заключили, что неблагозвучным своим пением они созывают друг друга. Ведут ночную перекличку, чтобы не растерялась стая.

    У живущих по соседству гоби, или ложных бычков, только самцы владеют «правом голоса». Самки у них безмолвны. Но и самцы разговорчивы, только когда ухаживают за самками. Они тогда глухо бухают. Если в аквариум, в котором плавают самки-гоби, опустить колбу с самцом, они не обратят на него никакого внимания. Но стоит рядом пристроить микрофон и передать по нему бухающий голос самца, как все самки бросятся на зов. Начнут, отпихивая друг друга, тыкаться носами в колбу. Безголосый самец для них пустое место. Самец бухающий — привлекательный кавалер.

    Рыба-жаба, которая так опасно свистит, отпугивает, по-видимому, пронзительным воем сирены хищных врагов: на них этот звук действует, наверное, не менее убийственно, чем и на человеческие уши.

    Лесная малиновка, охраняя границы своего гнездового участка, поет по вечерам. А рыба-жаба хрюкает — другие рыбы-жабы держатся от нее подальше: ведь незваных гостей оглушает она свистом. Как Соловей-разбойник!


    Дельфины учатся космическому языку

    Под таким заголовком в «Комсомольской правде» была однажды напечатана небольшая заметка, в которой говорилось, что датский математик Ганс Фриденталь изобрел космический язык. «Нет сомнения, — резонно замечает автор заметки, — что человек не единственное разумное существо в бесконечных просторах вселенной». И когда — теперь уже скоро! — люди встретятся где-нибудь на орбите Сириуса с равными себе по уму представителями других миров, на каком языке они будут разговаривать?

    Ганс Фриденталь исходил из того непреложного, по-видимому, факта, что математические законы и математическая логика на всех планетах одинаковы. Математика и была положена в основу грамматики и лексики «Линкоса» — космического языка Ганса Фриденталя.

    Но нужно еще проверить, насколько это изобретение удачно. На ком же здесь на земле испытать космический язык? Очевидно, на каких-нибудь очень способных животных.

    В США провели конкурс, на котором исследовали умственные способности всех наиболее одаренных четвероногих и безногих созданий. В конце концов свой выбор экспериментаторы остановили на… дельфинах.

    Почему на дельфинах? Читатели, которые узнали о таком выборе, были удивлены, наверное, не меньше меня. Ведь только совсем еще недавно ученые сделали поразившее их открытие, установив, что дельфины не немые твари, а умеют пищать ноздрей — так сначала решили — и, кроме того, издают всевозможные ультразвуки.

    Но как теперь устарело это вчера еще «новейшее» представление о дельфинах-пискунах! Сотни интереснейших опытов были проведены над дельфинами в океанариях Соединенных Штатов. Не жалкий писк, а богатейший вокальный репертуар у этих животных — вот что доказали опыты.

    Одна дельфиниха, перекликаясь со своим детенышем, употребляла в «разговоре» восемьсот звуков. Многие из них выражали определенный сорт сигналов-приказов, на которые детеныш реагировал всегда одинаково.

    Есть у дельфинов и свой крик о помощи, равнозначный нашему «SOS»: двойной свист. Услышав его, они сейчас же замолкают и, внимательно прислушиваясь, ищут терпящего бедствие собрата. Как найдут, все подплывают под него и стараются мордами и спинами вытолкнуть из воды. Для чего они это делают, мы уже знаем.

    Но вот самое неожиданное открытие: дельфины, оказывается, могут подражать голосу человека! И подражают так точно, что повторяют даже интонации и акцент говорящего! До сих пор считали, что на такое способны лишь немногие птицы.

    Один дельфин во Флоридском океанарии очень похоже передразнивал дрессировщика. Жена дрессировщика, которая помогала мужу, от души смеялась этой милой «шутке». Дельфин же быстро научился передразнивать и ее: сам «от души хохотал», как только видел женщину.

    Доктор Джон Лилли, который много лет экспериментировал с дельфинами, утверждает, что это весьма интеллигентные животные. Они удивительно солидарны в неволе, не обижают слабых и помогают больным. И очень разговорчивы: все время «болтают» друг с другом.

    Доктор Лилли решил расшифровать их язык, а заодно и дельфинов обучить английской речи. Работы велись в исследовательском институте психологических связей на Виргинских островах. Вскоре доктор Лилли с некоторым смущением подводил итоги первого курса обучения: китообразные ученики оказались более способными, чем он сам и его сотрудники. Несколько английских слов они усвоили быстрее, чем люди смогли научиться лаять, пищать, скрипеть, свистеть, щелкать и фыркать по-дельфиньи. Не говоря уже о звуках ультракороткого диапазона, услышать и воспроизвести которые человек совершенно не в состоянии.

    Ученые добились, что дельфины понимали их, что называется, с полуслова. По команде с берега они плавали строем, поворачивали в нужную сторону, следовали по заданному, запутанному маршруту, выслеживали рыбу, загоняли ее в сети, прыгали в пылающие обручи, ходили в упряжке, буксируя человека на водяных лыжах (трюк этот, впрочем, не нов: он давно был показан на открытии купального сезона во Флориде).

    Джон Лилли считает, что дрессированные дельфины могут стать незаменимыми помощниками рыболовов и исследователей моря. Учатся они с охотой, и обучить их можно буквально всему, даже взрывать подводные лодки противника (последнее обстоятельство особенно стимулировало интерес к дельфинам у военно-морского ведомства).

    О своих опытах и идеях Лилли рассказал в нашумевшей книге «Человек и дельфин», которая вышла в 1961 году в Нью-Йорке. Одни биологи, не очень стесняясь в выражениях, критиковали книгу. Другие хвалили ее, утверждая, что дельфины обладают зачатками цивилизации и лишь отсутствие общего языка мешает взаимопониманию между человеком и дельфином.

    Возможно, если американцы сумеют обучить дельфинов космическому языку, такое взаимопонимание будет достигнуто. И тогда, пишет «Комсомольская правда», дельфины «сами смогут „рассказать“ о своей жизни, и, может быть, это будет очень содержательный рассказ».


    Язык красок

    Зимой с севера в наши леса прилетают снегири. Птички эти общительные: любят кочевать стайками. И чтобы не заблудиться в заснеженных равнинах, снегири сигналят друг другу. У них свой телеграф.

    На пояснице снегиря, у корня хвоста, есть белое пятно. Издалека его видно. Когда снегирь сидит спокойно, пятно прикрыто крыльями. Телеграф не работает. Но вот вся компания решила перелететь в другую рощицу. Птички вдруг опустили вниз концы крыльев и туда-сюда несколько раз повернулись на месте. В лесу, словно солнечные зайчики, запрыгали по ветвям, блеснули белые пятнышки снегирей. Это сигнал сбора. Через минуту стайка уже вспорхнула. Когда снегири летят, их белые надхвостья заметны еще лучше. Если один зазевался и отстал, то догнать товарищей ему нетрудно: белые спинки мелькают впереди. «Сюда-сюда, за нами!» — зовут они.

    У многих птиц есть такой телеграф. У овсянок и трясогузок «морзянку» отбивают белые пятна, украшающие концы двух крайних перьев хвоста. Когда птичка распустит хвост веером, пятна сразу бросаются в глаза.

    Вот овсянки нашли зерна у скотного двора. Спешат, подбирают их. Вот вдруг завертелись, как снегири перед стартом, распустили хвосты. Птичий телеграф заработал: «Скорее сюда, скорее сюда: здесь зерен тьма!» Пролетавшая мимо птичка заметила его сигналы и быстро спустилась к подругам, пригласившим ее на обед. Как только присоединилась она к стайке, все овсянки, чтобы врагов не привлекать, сложили хвосты пучком, и белые пятна на них «погасли».

    Турухтан на току тоже машет «платком» своей подруге, лишь увидит ее. Платок этот — белые перья на исподе крыла. Заметив вдалеке самку, самец-турухтан высоко поднимает то крыло, которое к ней ближе, и машет им: иди, дескать, красавица, на гулянку.

    Тетерева, когда токуют, сигналят, взмахивая крыльями, белым их исподом и белым подхвостьем, поднимая веером хвост.

    Есть у кур и тетеревов и такие родичи, которые выставляют напоказ цветные пятна не оперения, а… голой кожи. Когда нет нужды хвастаться, «визитные» пятна прикрыты перьями. Но весной, на току, их обнажают, растопыривая вокруг перья, и щеголяют ярко-желтыми (у лугового тетерева и сейдж-кока) и красными (у желтобрового тетерева) «бляхами» на шее или груди. Особенно импозантен в свадебном наряде сейдж-кок, или шалфейный граус. Он обитает в западных равнинах США. Взгляните на заставку к этой главе, на которой художник постарался изобразить сейдж-кока возможно точнее — не правда ли, он неотразим?

    О языке красок других животных мы уже говорили, когда речь шла, например, о сигнальных перьях на темени кваквы или о рыжем хвосте горихвостки, приглашающей в дупло самку, о красных пятнах на клювах чаек, белых хвостах оленей или красном брюхе трехиглой колюшки.

    О последнем, впрочем, стоит и еще кое-что рассказать.

    Красное брюшко колюшки, оказывается, — самый главный в наряде атрибут, определяющий ее мужское достоинство. По нему, по красному брюху, как генерала по лампасам, издали можно узнать воинственно настроенного трехиглого кавалера.

    Окраска других частей тела этой рыбки не имеет опознавательного значения. Самки самцов и самцы друг друга узнают только по красному животу. Размеры и формы тела тоже большой роли не играют. Модель самой странной, совсем не рыбьей даже формы, но с красным «брюшком» атакуется самцами, если опустить ее к ним в аквариум. А очень хорошее чучело колюшки или даже мертвая колюшка, но без красного брюшка редко возбуждает их агрессивные наскоки.

    Больше того — совсем ведь чудеса! — самцы колюшек приходят прямо-таки в бешенство, если увидят… красный товарный поезд!

    Тинберген заметил, когда состав проезжает мимо лаборатории (почти в ста метрах от нее!), на окнах которой стоят аквариумы с колюшками, все самцы бросаются, растопырив иглы, на красные вагоны. Только стеклянные стенки останавливают их. Но они, как собаки за велосипедистом, гонятся за «миражом» от одного угла аквариума до другого в том же направлении, в каком поезд передвигается в поле их зрения.

    Самец зорянки, подобно колюшке, вытанцовывает боевой танец только перед птичками с такой же красной грудкой, как у него самого. Чучело зорянки с закрашенной темной краской грудью не вызывает его гневных чувств, но жалкий клочок красных перьев, укрепленный тут же на проволоке, приводит птаху в неистовство.

    Некоторые американские ящерицы, встретившись на лесной тропе, приподнимаются на лапах и показывают, словно удостоверяющий личность документ, свои животы. Еще и раздувают их, чтобы лучше было видно. Если оба живота темно-голубые, начинают скакать друг перед другом в угрожающих позах. Два самца, значит, встретились. Если у одной из ящериц брюхо бледно-голубое, расходятся мирно: это самка с бледно-голубым брюхом.

    Нарисуйте подруге золотого дятла такие же черные усы, как у него самого, он ее в дом не пустит, а, приняв за самца, начнет клевать и гнать прочь. Если усы смыть, мир в доме будет восстановлен.

    Самцы и самки некоторых попугаев узнают друг друга по цвету восковицы в основании надклювья: у самок она коричневая, у самцов голубая. Если восковицу самки покрасить в голубой цвет, нежный супруг начнет колотить свою подругу, приняв ее сгоряча за соперника.

    Так и утки своих собратьев признают по цвету зеркалец — особых пятен на крыльях. Они, бывает, присоединяются к пролетающей мимо стае уток другой породы, но с похожими зеркальцами. Однако, установив вблизи, что ошиблись, отстают и снова садятся на воду.

    Окраска, как и поза, может выражать порой и эмоции животного. Пример — хамелеон. Он «мрачнеет» (чернеет), когда напуган, и зеленеет, когда сердится.

    Еще более «выразительный» образец — осьминог. Этот даже в любви объясняется с помощью красок. Каков колорист!


    Осьминожьи ухаживания

    У всех осьминогов спрятаны под кожей эластичные, как резина, клетки. Они набиты краской, словно акварельные тюбики. Научное название этих чудесных клеток — хроматофоры.

    Каждый хроматофор — микроскопический шарик (когда пребывает в покое) или диск (когда растянут) размером меньше точки в конце этой фразы. По краям он окружен, будто солнце лучами, множеством тончайших мускулов — дилататоров, то есть расширителей. Дилататоры, сокращаясь, растягивают хроматофор, и тогда содержащаяся в нем краска занимает в десятки раз большую, чем прежде, площадь. Диаметр хроматофора увеличивается в шестьдесят раз: от размеров иголочного острия до величины булавочной головки.

    Когда мускулы-расширители расслабляются, эластичная оболочка хроматофора принимает прежнюю форму.

    Хроматофоры осьминогов содержат черные, коричневые и желтые краски. Их сочетание, конечно, не может дать всего разнообразия оттенков, которыми знамениты эти животные. Металлический блеск, фиолетовые, серебристо-голубые, зеленые и голубовато-опаловые тона сообщают их коже клетки особого рода — иридиоцисты. Они лежат под слоем хроматофоров и за прозрачной оболочкой прячут множество блестящих пластиночек. Иридиоцисты заполнены рядами зеркал, целой системой призм и рефлекторов, которые отражают и преломляют свет, разлагая его на великолепные краски спектра.

    Растягивая одни и сокращая другие цветные клетки, осьминог, словно чародей из сказки, на глазах перевоплощается, перекрашивается в одно мгновение. И в этом искусстве он далеко превосходит прославленного хамелеона.

    Раздраженный осьминог из пепельно-серого через секунду может стать черным и снова превратиться в серого, продемонстрировав на своей коже все тончайшие переходы и нюансы в этом интервале красок. Бесчисленное разнообразие оттенков, в которые окрашивается тело осьминога, можно сравнить лишь с изменчивым цветом вечернего неба и моря.

    Изменение цвета кожи — своего рода мимический язык спрута. Игрой красок он выражает свои чувства — страх и раздражение, напряженное внимание и любовную страсть. Фейерверком цветовых вспышек привлекает самку, угрожает соперникам.

    Вот, например, как рифовый осьминог ухаживает за своей подругой осьминожихой.

    Осьминожиха сидит где-нибудь в укромном местечке, на каком-нибудь коралловом «пеньке». Кругом красота неземная: разные там полипы и губки, радужные рыбешки, актинии и прочая подводная живность. Осьминог, как только отыщет в садах Нептуна свою подругу, занимает позицию неподалеку от нее. Выбирает в рифе углубление и ныряет в него. Потом вдруг выскакивает из ямки. Ба, да его не узнать теперь! Был какой-то бледный, невзрачный, а сейчас «разоделся», весь в ярких полосах и пятнах. Вот артист!

    Выскочил и уселся боком к осьминожихе, на самых цыпочках приподнялся, на кончиках сложенных пучком щупалец.

    Только (по-видимому, из экономии физиологических средств) раскрашен он ярко лишь на правой стороне, той, которая повернута к осьминожихе и которую она видит. Левая бледная, неясными поперечными полосами разлинована. А правый бок — и голова, и руки, и брюхо-мешок — в ярких коричневых пятнах. Они небрежно этак кинуты продольными мазками на белом полотне. «Полотно» — его побледневшее от страсти тело. «Абстрактный» рисунок хорошо на нем заметен.

    Минут пять сидит он, не двигаясь, замерев в позе обелиска и наслаждаясь, очевидно, произведенным впечатлением. Затем игриво протягивает к подруге одну из четырех правых рук. Прикасается к ней, к осьминожихе.

    Сидят так, «в обнимку». Потом осьминожиха уплывает, таща за руку осьминога: он зацепился этой рукой за ее «карман» — мантийное, как говорят зоологи, отверстие. Это дырка такая, по которой вода протекает внутрь тела осьминога, к его жабрам.

    Вот отцепил руку. Осьминожиха удирает. Осьминог плывет за ней. Начинается старая, как мир, игра влюбленных в догонялки.

    Опять осьминожиха уселась на пригорке. А он устроился футах в двух от нее, как и прежде. И снова нырнул в какое-то углубление и вынырнул в своем эмоциональном наряде, который без слов говорит: «Я люблю тебя!»

    Ухаживания продолжаются.

    Кальмары, десятирукие родичи осьминогов, тоже выражают свои страхи и радости игрой красок. Их калейдоскоп чувств составлен из золотисто-оранжевых и буро-красных тонов. Когда кальмара не обуревают эмоции, он бесцветен и полупрозрачен, как матовое стекло. Раздражаясь, кальмар становится пунцовым или оливково-бурым.

    А каракатица-самец появляется в пору любви перед пугливой возлюбленной в наряде зебры — он раскрашен, как пижама, пурпурными и белыми полосами. И чем горячее его страсть, тем ярче «пижама».


    Язык огней

    В глубинах океана это самый распространенный способ общения между единокровными обитателями бездны. Здесь все зажигают опознавательные огни. Их разнообразие заменяет жителям вечной ночи яркую окраску обитателей суши. Животные одного вида находят друг друга по сиянию привычных огней. Самцы и самки идут на свидание, оповещая друг друга световыми сигналами.

    И вполне понятно поэтому, что расположение и число «бортовых огней» у самок и самцов не всегда одинаково. Это как черные усы у дятла-самца: еще издали по тону окраски или основному коду огней земляки могут опознать друг друга, а по усам и дополнительным «лампочкам» узнают, к какому полу принадлежит каждый из них.

    Около половины типов[50] животного царства и больше трети всех его классов имеют в числе своих представителей светящихся животных.

    Большинство из них обитает в морях, в их глубинах главным образом. Тут и светящиеся одноклеточные «шарики» с хвостами — жгутиконосцы, и губки, и медузы, и кораллы, и черви, и сальпы, и офиуры (а возможно, и морские звезды), раки, морские пауки и, конечно, рыбы и моллюски всякого рода — улитки, ракушки, каракатицы, кальмары и даже осьминоги: черные, как ночь, с двумя мощными «прожекторами» на спине.

    Очень странно, что в пресных водах светящихся животных почти нет: только новозеландская улитка латия да личинки некоторых американских жуков-светлячков.

    Но светоносцев немало на суше. Жуки главным образом и их личинки. Но есть и светящиеся цикады, стрекозы и комары — эти прославили на весь мир некоторые пещеры Новой Зеландии. Туристы, которые приезжают в эту страну, не покинут ее, не побывав в гроте живых звезд.

    Уайтомо — его местное название, расположен он в 200 милях к северу от Веллингтона, в стране маори. Спускаясь по запутанным лабиринтам, вырытым текучими водами в подножье известковой горы, туристы выходят, наконец, к подземному озеру. Поднимают кверху головы и замирают с раскрытыми ртами: над головами у них… звездное небо. На нем узнают они те же созвездия, что и на местном небосводе в октябре.

    Миллионы (но не мерцающих!) звезд. Одни сбились в галактики, другие сияют в одиночестве, окруженные лишь мраком — вечным узником подземного царства. Достойная Плутона иллюминация.

    Шепот восторга или тихий возглас — и сразу гаснут одно созвездие за другим, и все вокруг скрывает чернота. Долго придется теперь ждать в безмолвии неосторожным туристам, если хотят они вновь насладиться утраченным видением. Не скоро снова зажгутся звезды на небе Плутона. А когда зажгутся, тихо-тихо — осторожнее! — протяните вверх руку и, если потолок грота здесь не очень высок, может быть, вам удастся поймать одну «звездочку». Зажмите ее прочнее в ладони. Она живая, извивается — не бойтесь: не кусается. Несите скорее наверх из пещеры, на солнечный свет, и посмотрите, кого вы поймали.

    Разожмите пальцы — в руке у вас… червь. Маленький, белый. В темноте голубовато-зеленый ореол окружает задний кончик червя. Светятся четыре «волшебные» палочки под кожей, снизу лежит под ними блестящий рефлектор, он усиливает свет.

    Это личинка длинноногого комара, которого ученые называют Болитофила люминоза (местного имени у него нет). Комар ростом лишь вдвое больше москита и откладывает яйца на потолках и стенках новозеландских пещер (иногда и на скалах темных ущелий. Тот же комар или близкий его родич обитает в пещерах Тасмании, на юго-востоке Австралии и островах Фиджи). Из яиц выходят похожие на червей личинки и плетут шелковистые домики-трубочки. Вниз от домиков спускают тонкие клейкие нити длиной около полуметра. Это ловушки. Но для кого?

    В теплых водах подземного озера выводятся тысячи разных насекомых. Яйца и личинки многих из них заносят сюда надземные реки, низвергаясь в бездну через щели и трещины в земле. Молодые насекомые, закончив в царстве Аида развитие, покидают воду и, расправив крылья, устремляются вверх, к звездному, как им кажется, небу. Тут прилипают к блестящим нитям, которые хитроумные комариные бэби развесили под сводами пещеры. Говорят даже, но эта гипотеза маловероятна, что личинки комаров специально, хотя и инстинктивно, устраиваются на потолке в форме фигур, копирующих расположение созвездий на новозеландском небе в октябре месяце, когда здесь весна и выводятся многие насекомые. Для того будто бы они это делают, чтобы скорее ввести в заблуждение несчастных узников подземелий.

    Главное назначение света живой звездочки — приманивание добычи. Но выполняет он и сигнальные функции: взрослая самка светится еще в течение двух дней после того, как выберется из оболочек куколки. Срок вполне достаточный для того, чтобы на огонек успел прилететь самец. Сам он уже не светится. Его фонарики гаснут за два дня до превращения комара из куколки.

    Конечно, фотолексика этих насекомых очень несложна. Куда более совершенная система световой сигнализации у светлячков. В определенном ритме, синхронно или поочередно загораются и гаснут их огоньки. И эти световые вспышки — у каждого вида и у каждого пола свой световой код! — хорошо понятны жукам, спешащим на их зов.


    Световой код жуков

    Сказочно преображается лес, когда в сумерках светлячки зажгут свои фонарики.

    Под кустами и в траве, тут и там, во мраке светятся зеленые огоньки, мерцают, затухая, и ярко вспыхивают. Иные из них, те, что менее ярки, поднимаются в воздух, перелетают от дерева к дереву и вдруг стремительно падают вниз, словно миниатюрные ракеты лесного фейерверка.

    Это самцы светлячков, маленькие бурые жучки, найдя свою самочку, спускаются к ней в траву.

    Яркие малоподвижные огоньки на земле — самки светлячков, Ивановы червяки, как у нас их называют. Они не умеют летать и в самом деле похожи на червяков: тело длинное, членистое, без крыльев, но с шестью ножками, как у всех насекомых.

    Самки светятся гораздо лучше самцов. Когда самцы поблизости, их фонарики горят особенно ярко. Посадите в стеклянные пробирки (хотя бы от таблеток) отдельно самца и самку. Положите пробирки с пленными жучками рядышком на траву так, чтобы они могли видеть друг друга. Потом положите на некотором расстоянии. Вы заметите, что самка в первом случае светится гораздо ярче. Она даже поднимает кончик брюшка кверху, чтобы огонек был лучше виден.

    Ночь за ночью сидит она на «условленном» месте и светится. Иногда самцы слетаются к ней сотнями.

    Свет испускает конец брюшка. Здесь путем биохимических процессов особое вещество люцифераза заставляет соединяться с кислородом другое вещество, люциферин. Происходит окисление, то есть медленное горение, и в маленькой лаборатории светлячка рождается свет.

    Живут светлячки в траве, под опавшей листвой в кустах. Питаются они гниющими остатками растений и мелкими животными.

    Через несколько недель из отложенных светлячками яиц появляются на свет крупные личинки, черные с желтыми пятнами. Они еще больше похожи на червяков, чем даже самки. Днем личинки прячутся под камнями, под корой гнилых деревьев, разыскивая там маленьких улиток, которыми питаются. (А один ученый видел, как, наоборот, большая улитка проглотила светлячка и светилась изнутри зеленоватым сиянием.) Здесь перезимовывают, а на следующую весну из личинок развиваются взрослые светлячки.

    Личинки светлячков тоже светятся в темноте. Не так хорошо, как самки, но все-таки светятся. Светятся даже яйца светлячков — такая уж это «яркая» семейка!

    В тропиках у нашего светлячка много родственников. Иные из них светятся так ярко, что путешественники, случалось, принимали издали их свет за вспышки зарниц, а вблизи казалось, что дерево, на котором жуки устроили свой фейерверк, объято пламенем.

    Первые европейцы, поселившиеся в Бразилии, когда не было у них свечей, освещали свои хижины светлячками. Ими же наполняли лампадки перед иконами. Индейцы, путешествуя ночью через джунгли, и сейчас привязывают к пальцам ног больших светящихся жуков, чтобы освещать дорогу и отпугивать ядовитых змей.

    Тропические и североамериканские светлячки в отличив от наших, которые светятся непрерывно, сигнализируют кратковременными вспышками. Это для того, так думают, чтобы хищникам, привлеченным светом, труднее было поймать жучка.

    Когда спускаются сумерки, светлячки выбираются из дебрей трав, где проспали весь день. Самка влезает на какой-нибудь листочек, а самец летает вокруг низко над землей. Он все время мигает своим фонариком. Но она сидит «молча» — не светится. Лишь когда он пролетит метрах в трех-четырех и мигнет на лету огоньком, она, подождав секунды две, отвечает ему вспышкой: «Вот она я, сижу неподалеку». Самец сейчас же разворачивается курсом на нее и мигает в ответ: «Лечу к тебе!»

    Она мигает: «Лети, я жду».

    Он мигает: «Где же ты? Я тебя потерял?»

    Она мигает: «Здесь я, ты мимо пролетел».

    Он мигает: «Ага, теперь вижу».

    После пяти-десяти минут такой переклички светлячок, наконец, находит свою возлюбленную и «приземляется» прямо к ней на листок.

    На вспышки других самцов он обычно не отвечает. Значит, есть разница в сигналах самки и самца. Зоологи присмотрелись внимательнее и действительно вот что заметили: самец в полете зажигает фонарик примерно через каждые 5,8 секунды. Но самка отвечает ему всегда через две секунды после того, как погаснет последний его сигнал. Если случайно другой самец мигнет через две секунды после вспышки одного из летающих над поляной фотинусов, тот немедленно поворачивает к нему. Но дальнейший ритм вспышек не совпадает с азбукой самки, и он пролетает мимо.

    Можно привлечь светлячка и неярким искусственным светом, включив его на мгновение через две секунды после сигнала самца.

    Форма светящихся пятен, яркость и продолжительность самой вспышки вносят дополнительные отличия в световые коды самца и самки.

    И уж, конечно, сигнальные системы разных видов светлячков совсем не одинаковы.

    Самое странное, что, если к одной самке спешат несколько светлячков, они нередко вдруг начинают перемигиваться с ней в одном для всех ритме — синхронно.

    А тропические светлячки «поют» своим дамам огненные гимны только хором, всей стаей в унисон вспыхивая и затухая. Как тетерева на болоте, жуки собираются на токовища на каком-нибудь одном всегда постоянном дереве.

    И здесь все разом зажигают и все разом гасят свои огоньки. Мигают, скажем, 100–120 раз в минуту. Жуки на соседнем дереве тоже вспыхивают согласованно, но не «в ногу» с первым деревом. А третье и четвертое деревья «полыхают» на свой лад.

    Зрелище это, говорят, потрясающее. Лесная иллюминация затмевает своим блеском ночные рекламы больших городов.

    Час за часом, ночь за ночью, неделями и даже месяцами мигают на дереве жуки все в том же ритме, как и много дней назад. Ни штиль, ни сильный ветер, ни ясное, ни облачное небо, ни даже дождь, моросящий над лесом, не могут изменить ни интенсивность, ни частоту вспышек. Только слишком яркое сияние полной луны как будто бы смущает жуков, и они совсем перестают светиться.

    Можно также нарушить синхронность их вспышек, если осветить дерево яркой лампой. Но когда лампа погаснет, жуки опять, словно по команде, начинают мигать «в ногу». Сначала те, что в центре дерева, приспосабливаются к одному ритму. (Предполагают даже, что в огненном оркестре есть дирижер.) Потом соседние жуки подключают к ним свои нервные «реле», и постепенно волны мигающих в унисон вспышек распространяются по ветвям дерева во все стороны.

    Можно себе представить, как горда жучиха, тихонько подмигивающая где-нибудь в кустах, в честь которой устроен весь этот фейерверк!


    Язык прикосновений

    Когда лошадь хочет, чтобы ее почесали, она легонько покусывает другую лошадь за загривок или плечо, как раз там, где у нее самой чешется. Та оборачивается и тоже начинает покусывать холку подруги, попросившей об услуге.

    Это наиболее простая форма языка прикосновений (с другой его разновидностью мы познакомились, когда речь шла о «твисте» колюшки).

    Обыкновенный тритон, ухаживая за тритонихой, «поглаживает» ее струями воды. Распустив веером свой радужный гребень, он торжественно приближается к ней. Затем вдруг делает неожиданный прыжок и останавливается перед самой ее головой, посылая ей навстречу «нежные» струи воды, которые гонят вперед удары его широкого хвоста.

    Так же токуют и саламандры, когда весной после долгого отсутствия снова возвращаются в реки.

    Более сложная тактильная[51] сигнализация у пауков и муравьев.

    Самцы пауков, когда идут на свидание с самками, всякий раз подвергаются лютой опасности. Их подруги близоруки и очень прожорливы. Не разобрав толком, кто к ней пожаловал, паучиха, которая больше и сильнее паука, может броситься на него и загрызть. А пока разберется, какую оплошность допустила, будет уже поздно: кавалер отдаст концы. Некоторые паучихи даже специально приноровились пожирать своих супругов. Оттого и прозвали одного американского паука черной вдовой: в пору размножения все самцы этого вида обычно исчезают в ненасытных желудках своих красавиц.

    Так вот, чтобы заранее предупредить паучиху о своем визите, паук, взявшись за нить паутины, на которой сидит свирепая самка, трясет ее. У каждой разновидности пауков свой шифр сотрясения, своя «морзянка».

    Если паучиха расположена принять гостя, она в «условленном» ритме трясет в ответ паутину: «Иди, не бойся: не съем». Тогда паук вступает в опасную зону. А подойдя поближе к самке, иногда поглаживает ее еще и передними лапами: «Это я, дескать, твой законный супруг, а не муха».

    Пауки, которые не плетут больших ловчих паутин, предупреждают самку, семафоря особым образом руками, или танцуют перед ней — я уже об этом рассказывал. А тарантул, приближаясь к тарантулихе, стучит ногами по земле. Ответный топот означает, как и сотрясение паутины: «Не бойся, есть не буду».

    У муравьев менее кровожадные нравы и «разговор» у них более интеллигентный.

    Простейшую информацию они передают друг другу тоже с помощью разного сорта тактильных сигналов. Толкают головой, покусывают челюстями и, конечно, ощупывают и постукивают усиками, или антеннами.

    Антенны не зря так названы: они воспринимают из внешнего мира и сообщают мозгу муравья основные сведения об окружающем пространстве. На их кончиках расположены многочисленные рецепторы (приемники) самых важных для муравья органов чувств — обоняния и осязания. У лесного муравья на каждой антенне можно насчитать, если набраться терпения, 211 обонятельных бугорков и 1720 осязательных щетинок. А у слепых от рождения разновидностей муравьев их еще больше.

    Антенны очень подвижны, муравей без конца ощупывает и обнюхивает ими все предметы вокруг и всех встреченных животных. Поскольку впечатления о форме и запахе осязаемо-обнюхиваемого предмета муравей получает одновременно, ему трудно, наверное, разделить эти два представления, запах и форму, и они сливаются в его ощущениях в одно комплексное хемо-тактильное чувство.

    Иначе говоря, муравей, по-видимому, воспринимает мир вещей в таких необычных для нас категориях, как круглый или квадратный запах, запах шершавый или гладкий, мягкий или твердый.

    Встретившись где-либо, два муравья прежде всего ощупывая-обнюхивают друг друга, скрестив антенны.

    Каждый вид муравьев и даже каждый муравейник обладают своим собственным запахом. Два разных муравейника, населенных муравьями одного вида, пахнут в общем одинаково, но с некоторыми нюансами в отдушке. Все муравьи одной семьи, говорит Вильгельм Гёч, одеты как бы в особую униформу запахов. Поэтому если встреченный муравей пахнет иначе, он чужой, и надо прогнать его подальше, что немедленно и делается.

    Можно заклеить лаком обонятельные сосочки на антеннах муравья. Тогда он не сумеет распознавать «униформу» других муравьев. В зависимости от темперамента он будет вести себя по-разному: или с яростью начнет кидаться на всех попавшихся под руку муравьев, даже на родных братьев, или останется совершенно равнодушным к чужим муравьям, в компанию которых положили его экспериментаторы.

    Если опрыснуть нескольких муравьев соком, выжатым из муравьев другого гнезда, и посадить их в это же гнездо, то его обитатели не прогонят и не убьют их. Примут в свою семью, хотя и не без подозрения. Когда же запах испарится, пришельцев без церемоний вытолкнут из дома.

    Даже продолжительное содержание муравьев одной семьи в разных гнездах приводит месяца через два-три к тому, что у каждой изолированной группы образуется свой собственный запах, каждое гнездо обзаводится особыми знаками отличия на общей для их вида униформе.

    Итак, повстречавшиеся на одной тропе муравьи обменялись, словно рукопожатиями, ударами антенн. Допустим теперь, что они из одного общежития. Тогда муравьи либо мирно расходятся, либо, если один из них спешит передать весть о множестве превосходного корма, им найденного, следует новая серия прикосновений. Муравей-разведчик легонько покусывает встреченного товарища за грудь и брюшко, а потом ударяет его антеннами и лапками. Иногда «бодает» и головой. Затем разворачивается и бежит за кормом. Муравей, с которым он беседовал, следует за ним. Но обычно отстает и ищет самостоятельно.

    Просьба, которую мы выразили бы словами: «Помоги мне перенести на новое место куколок», передается муравьями иначе, чем весть о пище: одним лишь покусыванием, без подстегивания антеннами и лапками.

    Наблюдения показали, что муравьи не могут прикосновениями сообщить друг другу о месте, где надо искать найденную разведчиком пищу. Совещаясь с помощью щипков и толчков, они не «говорят» даже и о том, какую именно пищу следует искать.

    Муравьи, получившие извещение о найденной добыче, выбегают из гнезда по всем направлениям, словно дробь, рассыпанная из горсти, говорит Гёч. Как и брошенные дробины, немногие из них достигают цели. В большом возбуждении рыщут муравьи по всей округе, выписывая очень запутанные кривые. Те, что ничего не нашли, возвращаются в гнездо. Более удачливые фуражиры тащат находку домой. Притащив, оповещают прикосновениями все новых и новых муравьев и опять бегут за добычей. Волокут ее в гнездо.

    Муравьи — заготовители зерен облегчают своим мобилизованным товарищам поиски тем, что доставляют добычу в гнездо поэтапно, на манер эстафеты.

    Пронесут немного и положат в укромном месте, а сами бегут за новыми зернами. На всем протяжении пути, от муравейника до разведанных запасов, лежат на дороге промежуточные склады транспортируемой пищи.

    Мобилизованные фуражиры от одного склада к другому постепенно добираются до самого источника.

    Так и муравьи, собирающие нектар или «молоко» тлей, передают это добро из зобика в зобик встреченным по дороге собратьям, а сами бегут за новыми порциями.


    Язык преподношений

    У некоторых птиц самцы и самки окрашены совершенно одинаково. И по голосу их трудно различить. Тогда бывает, что самцы удостоверяют свой пол различными преподношениями, а самки — принятием дара.

    Поймав рыбку, крачка-самец держит ее в клюве и идет по отмели. Крачка, которая возьмет у него рыбку, тем самым как бы подпишет брачный контракт. Иногда самец не сразу отдает свое «удостоверение»: не отпускает рыбку, а самка тянет ее к себе. Так они играют.

    Пингвины Адели дарят предполагаемым дамам всевозможные камешки, которые складывают кучками у их ног. Если дар принят, значит даритель не ошибся: перед ним та, которую он искал. И кучки гальки служат теперь заявкой на гнездо.

    Другая пара не займет отмеченного ими места.

    Мы знаем уже о символических преподношениях чаек и галапагосских бакланов. Когда идут они сменить партнера на гнезде, то приносят ему в клюве пучок травы или водорослей. Странный инстинкт, разгадать происхождение которого не очень просто.

    Но еще труднее понять смысл таинственных манипуляций с разного рода принесенными издалека предметами у других птиц — шалашников, или беседочниц. Они обитают в лесах Австралии, Новой Гвинеи и близлежащих островов. Это довольно близкие родичи райских птиц, а следовательно, и наших ворон и галок. Беседочницы прославились на весь мир как страстные коллекционеры всяких цветных «побрякушек» — раковин, камешков, перьев, цветов, плодов, стекляшек, пуговиц, пряжек… Словом, всего, что блестит и сияет яркими красками и что эта небольшая птица (ростом она примерно с галку) в состоянии дотащить.

    Вообще-то говоря, многие птицы при случае приносят в гнезда цветные и блестящие предметы. Сороки-воровки у нас всем хорошо известны. Вороны, галки и сойки тоже страдают клептоманией. А клушицы, горные галки, пробовали даже — были такие случаи — выхватывать горячие угли из костра!

    Но индийские вороны их всех превзошли. Говорят, что они даже пакеты разворачивают и, если найдут в них красивые вещицы, тащат их без зазрения совести. Там, где много этих птиц, ничего нельзя оставить на окне или в комнате с открытыми окнами, даже носовые платки и перчатки. Все стащат. Цейлонцев они прямо-таки разоряют.

    Однажды следственными органами было установлено систематическое ограбление ювелирного магазина парой индийских ворон. Они украли из него несколько килограммов золотых оправ для очков!

    Индийская мухоловка очков не ворует, но собирает… змеиные кожи, сброшенные во время линьки, и их переливчатой чешуей украшает свои гнезда. Сирийский дятел с той же целью приносит домой блестящие крылья жуков, а ткач байя — он водится в Индии — даже живых жуков-светлячков, ловит, втыкает в кусочки глины — оттуда они уже не могут выбраться — и вплетает эти самодельные лампадки в стенки своего похожего на бутылку гнезда.

    Об этом писали многие натуралисты прошлого столетия. Современная наука не нашла пока никаких подтверждений тому, что это не легенда.

    Зато странные повадки беседочниц, поверить в которые не легче, чем в иллюминацию байи, вполне доказаны.

    Когда первые исследователи проникли во внутренние области Австралии, они увидели там много диковинного: и яйцекладущих зверей (с птичьими клювами на головах!), и зверей сумчатых, и птичьи инкубаторы (кучи мусора, полные развивающихся без наседок яиц), и какие-то еще странные, украшенные цветами постройки.

    Находили их обычно среди невысоких кустов. Небольшие выложенные прутиками платформы. На расстоянии так примерно полуметра другие, более длинные палочки воткнуты в землю в виде плотного частокола. Их верхние концы изогнуты навстречу друг другу, образуя над платформой как бы двухскатную крышу.

    Перед одним из входов в шалаш на земле (на площади, большей, чем сам шалаш) раскиданы сотни всевозможных цветных безделушек: раковины, мертвые цикады, цветы, ягоды, грибы, камни, кости, птичьи перья, обрывки змеиных шкур и масса других странных вещей.

    Недавно в одной из таких коллекций нашли даже зубную щетку, ножи и вилки, детские игрушки, ленты, чашки из кофейного сервиза и даже сам кофейник (правда, небольшой), пряжки, бриллианты (настоящие!) и… искусственный глаз.

    Самих строителей за работой не видели (про черных птиц, которые суетились поблизости, и подумать не могли такое). Предполагали разное. Капитан Стокс, одним из первых (в 1837–1843 годах) исследовавший внутренние области пятого континента, пришел к выводу, что эти шалаши строят для развлечения своих детей туземные женщины. А тогдашний губернатор Австралии сэр Георг Грей был автором другой гипотезы: шалаши — дело рук кенгуру, заявил он, очевидно полагая, что это эксцентричное животное на все способно.

    Потом уже заметили, что шалаши строят именно те птички, на которых вначале и внимания не обратили. Внешне они ничем особенно не замечательны. Самцы иссиня-черные[52] (похожи на сибирскую черную ворону), а самки желтовато-зеленые. Впрочем, их много разных видов, и окрашены они не одинаково. Те, о которых я сказал, — самые распространенные в Австралии шалашники: атласные беседочницы.

    Другой строитель шалашей, птица-садовник, по окраске похож на нашу иволгу, а по внешности на дрозда. Конический шалаш он украшает преимущественно мхом и цветами, которые, говорят, и на шалаше и около него располагает с большим вкусом. Перед беседкой пернатый садовник разбивает небольшой лужок — усыпанную зеленью площадку. Она окаймлена бордюром из мха, а по ней разложены лесные цветы, ягоды и красивые камни. Ежедневно увядшие цветы птица заменяет свежими.

    А ее сосед и родич, шалашник из Новой Гвинеи, разбрасывает перед беседкой ковер из диких роз и посыпает его яркими плодами.

    Лучше всех изучены атласные беседочницы.

    Зоологи, которые за ними наблюдали, и объяснят нам, для чего и как эти загадочные птицы строят и украшают свои шалаши.


    Зачем им эти коллекции?

    В конце июня и в июле, когда в Австралии еще зима, черные самцы атласных беседочниц, говорит А. Маршалл, большой знаток этих птиц, покидают стаи и уединяются.

    Каждый выбирает место где-нибудь на солнечной полянке среди кустов и строит здесь шалаш. Потом приносит к нему голубые и желтые цветы и другие нам уже известные предметы преимущественно голубого оттенка (как и глаза его подруги!) и все это раскладывает перед шалашом.

    Затем украшает шалаш изнутри лепными «алебастрами».

    Птица приносит откуда-то древесный уголь. «Жует» его, добавляет немного мякоти какого-нибудь плода. Мнет и ее вместе с углем в клюве, смешивает эту пасту со слюной — получается черная замазка. Ей вымазывает беседочник все внутренние стены шалаша. Как мажет, видел профессор Алек Чизхолм, известный австралийский орнитолог.

    «Много раз я находил, — пишет он, — шалаши, сложенные будто бы из обуглившихся палочек». Можно было подумать, что птица предварительно обжигала их на огне. Но наблюдения, сделанные позднее, показали, что эта догадка не верна. Она не обугливает их, а вымазывает угольной пастой, которую приготавливает описанным выше способом.

    Перед началом штукатурных работ беседочник приносит кусочек мягкой коры. Наполнив рот пастой, берет и кору в клюв. Зачем? С двойной целью: кора, зажатая концом клюва, и «регулятор струи»: чуть разжимая надклювья, она дает возможность пасте медленно вытекать в щель между ними (если взять кусочек потолще, то паста, очевидно, потечет быстрее), и, по-видимому, кисть: ею размазывает птица эту пасту по стенкам шалаша.

    Но вот и внутри шалаш украшен. Дело за самкой. Самец отправляется за ней в лес. Но далеко ходить ему не приходится, потому что она сидит где-нибудь неподалеку. Еще до строительства шалашей атласные беседочницы разбиваются на пары и кочуют вдвоем около мест, где позднее будут построены «увеселительные дома».

    Невеста церемонно приближается к беседке, чтобы прослушать здесь, вернее просмотреть, цветовую серенаду, потому что ее кавалер ведь не поет, а играет перед ней разными цветными штуками. Этот калейдоскоп красок пленяет его подругу лучше всяких нежных слов.

    Самка залезает в шалаш или с довольно безразличным видом останавливается позади него, а самец хватает в страсти то один, то другой цветной предмет. Вертится с ним в клюве, словно безумный дервиш. Кидает, берет новую игрушку, загораясь все большим азартом и вертясь и кланяясь все энергичнее. Иногда он замирает с протянутым к ней в клюве каким-нибудь цветным лоскутом, который обычно соответствует тону ее оперения или глаз. И опять начинается демонстрация собранных коллекций.

    Изо дня в день в течение многих месяцев (с июня до ноября или декабря!) черная птица с увлечением играет своими цветными игрушками, часто забывая и о еде, и о питье, и о страхе перед врагами.

    Если самка, которой обычно недели через две-три становится и с милым скучно в шалаше, уходит в лес, самец оставляет на минуту побрякушки и зовет ее криком, который нигде и никогда больше услышать нельзя. Это ее трогает, и она возвращается. Если нет — не возвращается, он бежит за ней, бросив на произвол судьбы и свой шалаш и все богатства, разложенные перед его дверью.

    Когда шалаш заброшен, другие самцы, токующие поблизости, сначала разрушают его, а потом разворовывают цветные коллекции.

    Они и при хозяине норовят их украсть, поэтому каждый владелец шалаша гонит прочь всех соседей, которые иногда навещают его. Навещают его и самки, но этих он не гонит, а хвастает и перед ними своими богатствами.

    Нередко ради чужой или холостой самки он и шалаш переносит на новое место и токует там.

    В сентябре — октябре уже все самки покидают шалаши и где-нибудь метрах в ста от них вьют на деревьях гнезда, разводят птенцов и выкармливают их. Самцы не принимают в этом никакого участия, а с прежним рвением продолжают играть в игрушки у своих шалашей.

    Долго еще играют, до декабря, как я уже говорил. И потом, когда в конце австралийского лета объединятся они в стаи, время от времени то один, то другой самец прилетает к шалашу, у которого он так приятно провел время, подновляет его и приносит новые игрушки. Поэтому некоторые натуралисты предполагают, что строительство шалаша, украшение его и игры перед ним связаны с размножением птиц лишь случайно. Привлечение самки пестрыми предметами — не главное будто бы назначение этих построек. Главное — эстетическое удовольствие, которое шалашники получают, украшая свои беседки и развлекаясь около них. Даже предложен особый термин для обозначения этого редкого инстинкта — «проэстетизм».

    Однако эксперименты, проведенные в английском зоопарке доктором Маршаллом, показали, что только половозрелые самцы и только когда в их крови циркулируют соответствующие гормоны строят и украшают шалаши. Кастрированные самцы их не строили или строили кое-как, неумело и скоро бросали. Инъекция гормонов сразу прибавляла им и интерес к шалашу и умение его строить.

    Однажды двух черных самцов поймали и унесли от шалашей. Овдовевшие самки не покинули, однако, места любовных игр. Вскоре и их самих и шалаши наследовали молодые серо-зеленые самцы, у которых обычно сине-черные красавцы без всякого стеснения отбивают подруг.

    Так что шалаши служат, очевидно, и своего рода биржей, где заключаются новые браки, если один из супругов погибнет или убежит.

    Поиски продолжаются



    Как-то, сидя на берегу лесного озера, я рассуждал о вещах, к этой книге, казалось бы, не имеющих отношения.

    Кругом леса были хвойные и болотистые. Идешь, трясина хлюпает, кочки проваливаются, пружинят. Бурая жижа пузырится под сапогами. А в иных ручьях вода будто даже и черная, с медными переливами. Бежит невесело, шепчет что-то невнятное.

    Кругом по земле мох и мох. Сфагновый, торфяной мох. И клюква по мху. Сосенки на болоте чахлые, никудышные. Местами в лесных провалах застаивается вода: вот оно и озеро таежное.

    Вышел я к такому озеру и сел на корявую лесину, которую ветровал кинул в сырой мох. (Лесина-то была сухая.) Красное солнце, цепляясь за сучья дальних елей, садилось за лесом. И чем ниже опускался огненный шар, тем сумрачнее становилось в лесу. Густел туман над кочками.

    Я ждал глухарей. Через час прилетят они на болото и затеют свои игрища.

    Времени было много, я сидел и думал. Сначала о глухарях, потом о щуках.

    И в самом деле странно: почему в этих озерах никакая почти рыба не живет, кроме щуки? Чем тут щука на безрыбье кормится? Кого ест?

    Наверное, сама себя ест. Крупные щуки мелких ловят, а мелкие на щучьих мальков охотятся. Мальки рачков едят: дафний и циклопов. Рачки питаются микроскопическими водорослями. Водоросли за счет лучей солнца и минеральных солей живут. Так щука за щуку, малек за рачка, рачок за водоросль — единым фронтом и отвоевывают у жизни место под солнцем.

    И вот вертится у меня в голове вопрос. Щука щуку ест, как назвать эти милые отношения: внутривидовая это борьба или, может быть… взаимопомощь?

    Конечно, щука со щукой «борется», что и говорить: сильная слабую уничтожает.

    А если с другой стороны взглянуть на вещи: не ела бы щука щуку, она ведь и жить в бескормном озере не смогла. Все щуки передохли бы с голоду, и род их прекратил бы свое существование во многих местах, где он сейчас обитает. Так ведь?

    Взаимная выручка идет часто очень сложными и скрытыми путями, животные иной раз протягивают друг другу руку помощи там, где мы этого никак не ожидаем.

    Почему, скажите, муравьи, термиты, тараканы и рыбы получают столько разных преимуществ, когда живут в обществе себе подобных? И теряют их в одиночестве? Эти преимущества назвали эффектом группы, но суть странного явления еще не ясна.

    Может быть, тут дело в феромонах?

    Известно было, что эндокринные железы выделяют внутрь организма гормоны, вещества-регуляторы, которые управляют физиологическими процессами.

    Исследования последних лет показали, что у многих животных функционирует еще и экзокринная система желез: они вырабатывают внешние гормоны — феромоны. Мы уже знаем, что муравьи метят ими трассы.

    У муравьев феромоны несут и другую службу: они знаки химического словаря. Мы разговариваем, обмениваясь звуками, а муравьи — запахами. Разные пахучие вещества, которые выделяют их экзокринные железы, побуждают рабочих муравьев собираться по тревоге, бежать за добычей, ухаживать за маткой, кормить личинок, перетаскивать коконы.

    Муравьи и после смерти продолжают некоторое время «разговаривать»: их тело выделяет феромоны, и поэтому собратья ухаживают за ними, как за живыми. Но через день-два наступает разложение, и запахи смерти заставляют рабочих муравьев «прозреть»: тут только уносят они мертвых подальше от муравейника.

    Эти похоронные шествия вызывают лишь некоторые, а не все продукты распада муравьиных трупов. Главным образом жирные кислоты и их эфиры. Когда этими веществами экспериментаторы обмазывали живых муравьев, то другие муравьи не пускали их в дом. Хватали и волокли на кладбище: на свалку, где складывают они своих мертвых сородичей. «Живые покойники, — пишет известный биолог-экспериментатор доктор Уилсон, — разумеется, поспешно возвращались домой, их снова „хоронили“. И так продолжалось до тех пор, пока после многократного повторения похоронного обряда запах смерти не выветривался совершенно».

    Возможно, предполагает Уилсон, у некоторых животных язык запахов имеет и свой синтаксис: соединение различных феромонов означает иную информацию, нежели каждый из них в отдельности. Частота повторения запаха-сигнала или его интенсивность, очевидно, тоже определяет смысл переданной информации. Например, феромоном дюфуровых желез огненные муравьи метят свои трассы. Но если очень большими дозами этого же феромона обработать гнездо, то почти все муравьи, включая матку, покинут муравейник — все выйдут на дороги! Большие дозы «дорожных» феромонов означают, наверное, приказ: «Переселяемся на новое место!»

    Феромоны несут не только информационную службу: некоторые управляют развитием единоплеменников и, таким образом, имеют, значит, непосредственное отношение к загадочному эффекту группы.

    Взрослые самцы саранчи, например, выделяют через свои хитиновые покровы какое-то летучее вещество, которое ускоряет рост молодых саранчуков. Как только личинки его почувствуют, сейчас же их усики, ножки и челюсти начинают жадно вибрировать. Это же вещество в пору роения сзывает саранчу в стаи.

    У термитов рабочие и воины добавляют в корм молодняку феромоны-регуляторы, которые определяют дальнейшую судьбу личинок: получив эту «добавку», те никогда уже не вырастут ни рабочими, ни солдатами. Развившись, они вольются в ряды других каст термитника.

    Такого типа феромоны близки (если не полностью идентичны с ними) к метаболитам. Их тоже недавно открыли. Таинственные вещества, которые так называют, выделяют в воду многие морские растения и животные. Для врагов метаболиты опасны, друзьям же очень полезны. «Биологические связи между морскими организмами, — пишет советский океанолог Николай Горский, — вышли, таким образом, за пределы формулы „хищник — жертва“ и требуют пересмотра».

    Требуют пересмотра и многие другие укоренившиеся понятия о поведении и взаимоотношениях между животными. Ведь каждый день приносит новые открытия.

    Уже когда эта книга была подготовлена к печати, пришло сообщение о вихревом танце пчел. Поэтому я расскажу о нем здесь, в заключении.

    Ученик Карла Фриша Мартин Линдауэр разгадал, наконец, давно мучивший пчеловодов вопрос: как пчелы-разведчики заставляют рой покинуть улей и как приводят его на новое место поселения.

    Гвоздем программы служит, оказывается, вихревой танец. Когда приходит пора роиться, разведчицы ищут новые, пригодные для поселения дупла, ниши и другие подобные убежища. А как найдут, врываются в улей и в большом возбуждении исполняют этот самый вихревой танец. Вибрируя брюшком, жужжа крыльями, разведчицы зигзагом проползают через сбившихся в кучи пчел, бесцеремонно их расталкивая.

    Вскоре уже десятки пчел следуют за разведчицей, энергично повторяя ее движения. Число танцоров все растет. Улей приходит в смятение, рой гудит: пчелы разогревают «моторы». Вдруг снимаются с места и вылетают из улья, прихватив с собой, конечно, и матку.

    Недалеко от улья рой прививается. Пчелы ждут новой информации от разведчиц.

    На некоторое время рой успокаивается. Висит на ветке плотным комом. У кома есть и оболочка (живая!) и сердцевина. Оболочку образуют прочно сцепившиеся друг с другом пчелы. Она играет роль наружного скелета всего роя. Толщина оболочки — три-четыре пчелы. Под ней рыхлая сердцевина тоже из пчел. Через каждые десять минут две трети насекомых уходят из скорлупы внутрь клуба, а на их место из сердцевины выползают другие живые «кирпичики».

    На этой скорлупе и танцуют разведчицы — каждая рекламирует свою находку, свое дупло. Сколько разведчиц, столько и предложений. И чем лучше найденное место, тем оживленнее танец. Но танцуют разведчицы пока еще не вихревой, а виляющий танец.

    Время от времени «сагитированные» ими пчелы покидают рой и летят по указанному танцем адресу, чтобы на месте обследовать новую жилплощадь. Если она им понравится, то, возвращаясь, они танцуют в одном ритме с разведчицей, которая это место нашла. И разведчицы время от времени улетают на повторные изучения найденных ими убежищ. Исследуют они, по-видимому, и находки других разведчиц. И если те окажутся лучше их собственных, то они перестают рекламировать свои менее удобные квартиры, а присоединяются к танцам более удачливых соперниц.

    Мало-помалу большая часть танцующих пчел начинает показывать какое-нибудь одно наиболее пригодное для поселения место. Но бывает и так, что разведчицы никак не могут прийти к соглашению и каждая из них упорно настаивает на своем. Тогда рой обычно рассыпается. Но, полетав немного, пчелы снова сбиваются в клуб, а разведчицы, пишет советский исследователь Коланевич, «вновь пытаются договориться».

    Однажды на скорлупе роя, за которым наблюдали ученые, разведчицы рекламировали сразу двадцать мест, на каждом из них пчелы могли бы поселиться. И только на пятый день разведчицы, наконец, «договорились»: протанцевали все один и тот же танец и повели затем рой на новую квартиру.

    В другом рое пчелы две недели висели друг на друге, а разведчицы в это время, как члены нерадивого ученого совета, никак не могли прийти ни к какому решению. Начались дожди, и пчелы в клубе, рассыпавшись, стали строить соты там, где рой привился, прямо под открытым небом.

    Зато, когда решение найдено, разведчицы дружно вбуравливаются в клуб и вихревыми танцами будоражат полусонных сородичей. Снова гудит рой, пчелы суматошно снуют в коме. Вот все смешалось в походном доме, и десяток пчел, хорошо осведомленных, по-видимому, о финише, стартует со скорлупы. Другие кидаются за ними, и в несколько секунд клуб рассыпается.

    Впечатление такое, что рой ведут немногие пчелы, побывавшие раньше на том месте, куда устремилась сейчас вся семья. Они быстро летят вперед, и рой едва поспевает за ними. Заметив, что рой отстал, пчелы-вожаки возвращаются к нему и тут же снова вырываются вперед, «словно выстреливают» своими маленькими телами.

    Прилетев на место, разведчицы, пока пчелы деловито там устраиваются, опять… исполняют вихревой танец. Теперь-то зачем?

    Этого пока никто не знает. Биологам придется еще основательно поработать, прежде чем будет найден ответ на это «зачем?». Ведь мы, так полагают некоторые исследователи, «находимся в положении языковедов, которые выяснили значение всего лишь нескольких слов языка, почти не поддающегося расшифровке».

    Много еще в мире загадок, много неясного. И чем глубже мы познаем сокровенные секреты мироздания, тем шире раздвигаются границы познаваемого, тем больше работы познающему уму.

    Но человек упорно идет вперед. Поиски продолжаются.


    Примечания:



    3

    Они представляют собой пузырек, наполненный ядом. Внутри пузырька свернута нить с похожими на гарпуны зубцами. Малейшее прикосновение к пузырьку, и нить с силой вылетает из него и ранит жертву.



    4

    Например, Eupagurus exavatus.



    5

    Зоологи назвали этого рака — Pagurus arrosor, а паразитическую актинию — Calliactis parasitica.



    34

    И другие птицы (лебеди, гуси, вороны) образуют постоянные супружеские пары. Гусак, потерявший гусыню, надолго остается вдовцом. Но аисты и ласточки вопреки распространенному мнению каждую весну обычно соединяются в новые пары.



    35

    Tilapia mossambica, размером она с карася. Обитающая тут же Т. nilotica крупнее — до 50 сантиметров в длину. А Haplochromis multicolor совсем малютка — около 7 сантиметров, не больше.



    36

    Кроме упомянутых трех видов, также и у Astatotilapia strigigena, Т. zilii (у нее самец остается с самкой все время, пока она выхаживает мальков), Т. dolloi (у нее и самец и самка вынашивает во рту икру), Т. galilea и некоторых других видов родов Tilapia, Paratilapia, Geophagus и Chilodipterus. Икру вынашивают во рту также и некоторые тропические сомики, анабантиды (Anabantidae), зубастые карпы (Microzyprini), сельдевые и карповые рыбы (Bagre, Galeichthus).



    37

    Это относится главным образом к виду Hemichromis bimaculatus.



    38

    У всех сов, за исключением, может быть, только некоторых подвидов домового сыча. Многие дневные хищные птицы — соколы, ястреба, коршуны, луни, орланы — тоже насиживают с первого яйца.



    39

    Дело еще в том, что на лежбищах взрослые котики, особенно тяжелые самцы-секачи, давят очень много новорожденных детенышей. Смертность иногда достигает 10–16 процентов от числа появившихся на свет. Котики в «детских садах» реже попадают под такой «танк», реже бывают задавлены.



    40

    У дельфинов и кашалота только одна ноздря, которую называют дыхалом. Она закрывается клапаном, чтобы при погружении в нос не заливалась вода.



    41

    Слоны тоже помогают своим раненым товарищам: поддерживая с двух сторон, пытаются увести подальше от охотника. И павианы уносят раненых павианов, а вискачи и сурки затаскивают подстреленных сородичей в норы.



    42

    Карл Фриш родился и получил образование в Вене, но основная его научная карьера прошла в университетах Ростока, Бреслау, Мюнхена и Граца. Наука обязана ему также исследованием других биологических проблем: физиологии органов чувств насекомых и рыб, пигментации и цветовых реакций кожи различных животных.



    43

    Каждый омматидий имеет свою сетчатку, свой хрусталик и под ним прозрачный конус, который вместе с хрусталиком образует светопреломляющий аппарат глазка. Омматидий изолирован от соседних глазков непрозрачным слоем черных клеток. Поэтому изображение, которое дает сложный, или фасеточный, глаз насекомых не цельное, а мозаичное, состоит из совокупности элементов наблюдаемого объекта, отдельно «увиденных» каждым глазком.

    Не только пчелы, но и многие другие членистоногие, муравьи в частности, и ракообразные, могут ориентироваться по поляризованному свету.



    44

    Техасская гремучая змея (Crotalus atrox) — одна из самых крупных представителей своего семейства: длиной она бывает до 2–2,5 метра и весит до 6 килограммов. Обитают эти змеи на юго-западе США и в Мексике.



    45

    Недавно было обнаружено, что некоторые лесные клопы защищаются от врагов, подобно скунсу.



    46

    Серебристые чайки гнездятся у нас почти всюду на озерах и морях, но особенно их много на севере, вдоль берегов Ледовитого океана. Зимой они улетают на побережья южных морей.



    47

    Зоопсихолог Танберген пишет, что он наблюдал за одной парой чаек, в которой самец отказался насиживать. Двадцать дней самка не вставая (без пищи и питья!) героически сидела на яйцах. На двадцать первый день сдалась и бросила гнездо. Все яйца погибли. И это хорошо, говорит Танберген, род чаек только выиграл, что этот дегенерат не оставил потомства!



    48

    Впрочем, это зависит от площади, пригодной для устройства гнезд. Если площадь мала, а птиц много, то они нередко гнездятся буквально рядом. В этом случае самцы поют не только слыша, но и видя друг друга.



    49

    Она часто встречается в Средиземном море и умеренных широтах Атлантического и Тихого океанов. Это довольно крупная рыба, достигающая 7 метров, причем половина из них приходится на верхнюю лопасть ее странного хвоста.



    50

    Типы — высшие категории в научной классификации животного царства, а виды — наинизшие. Типы разделяются на классы. Одни зоологи доказывают, что типов в животном царстве 10, другие полагают, что их не меньше 33. Классов насчитывают около 80. Типов со светящимися представителями известно 13 (из 33), а классов — 28.



    51

    От латинского tactus, что значит «прикосновение».



    52

    Молодые самцы этих птиц окрашены почти как самки, они серовато-зеленые. В возрасте пяти-семи лет полностью меняют наряд, становятся теперь атласно-сине-черными. Вот они-то в основном и строят шалаши.








    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх